Стоическое наследие в России (II пол. XIX – нач. XX вв). Монография

Острую реакцию в среде церковных историков вызвала концепция исторического генезиса основных положений христианского вероучения, выводящая его догмат из античной философии вообще и стоицизма в частности, разрабатываемая в это время рядом европейских историков, в том числе представителями известной Тюбенгенской школы8. Особенно

В первую очередь, в работе отмечена чрезмерная уверенность Эпиктета в непогрешимости своих рассуждений, выводимых непосредственно из себя, что, по мысли автора, должно утвердить у читателя обоснованное сомнение об отсутствии в опыте этого стоика каких-либо богооткровенных элементов. Субъективное восприятие своего «Я» у Эпиктета гипертрофированно в таких пределах, что оно противопоставляется как часть универсального логоса всему остальному миру, превращаясь в соответствии со стоическим представлением в смысл и цель мира. Моральное превосходство стоика над всеми служит ему источником внутренней жизни. Отсюда в его гносеологии критерий истины «дается им самим, а не отыскивается из вне»14.

Ха представления об истории, дуализм, а также превращение философских убеждений в некое подобие религиозной веры, в чем проявляется кризис «мыслящего духа древних эллинов в целом». Среди некоторых схожих аспектов автором выделен антропоцентризм. Однако при сходстве общих акцентов парадигмально стоицизм и христианство векторно направлены в противоположные стороны. Все это дает основание А. Балановскому противопоставить христианству философию Эпиктета как последнее проявление сознания античного мира и хронологически, и сущностно. Вся философия Эпиктета – «философия человека, созданного для Бога, но на пути естественного развития утратившего своего Бога»15; эта

илософия – вопль души, затерявшейся в громадной пустыне

Подводя итог анализа религиозно-нравственных представлений Эпиктета в контексте их соотношения с христианским учением, автор акцентирует внимание на его стоическом принципе приспособления к миру сообразно природе, внутри законов которой он находит свою участь. Мир нравственно безразличен ему, он – лишь средство, христианство же стремится к спасению самого мира за рамками природного мироздания, мир для христианина есть цель. По выражению автора, основная ложь в философии этого римского стоика, отделяющая ее от христианства непреодолимой стеной, проявляется в замкнутости на естественных, натуральных силах личности. Способ достижения нравственного совершенствования не зависит ни от кого и ни от чего, кроме самого человека. Последнее обстоятельство довершает аргументацию А. Балановского в решении вопроса о сущностном различии стоицизма Эпиктета и христианского учения. Как бы этот стоик ни отличался от своих предшественников, как бы ни стоял близко к христианству в своем взгляде на мир и человека, в силу противоположности христианскому духу в основах мировоззрения он не может считаться источником каких-то заимствований.

Первое, на что обращает внимание автор, это различие в определении понятия нравственности. «Нравственность стоическая есть нравственность натуралистическая…она вся направлена к тому, чтобы наилучшим образом обеспечить человеку его земное счастье»19. Средство к п

оследнему у стоиков – добродетель. Сама же этика – не учение о добродетели, а некое наставление к разумной и счастливой жизни. Христианство в противовес Стое «не ограничивает требования нравственности пределами потребностей земной жизни, правила христианской нравственности имеют своею задачею доставить человеку возможность усвоить себе спасение в будущей жизни и наследовать блаженство вечное»20. Земная жизнь – ступень к жизни вечной и самостоятельного значения не имеет. Христианская мораль отличается супранатуралистическим, трансцендентным характером, тогда как стоическая сугубо натуралистична. Происхождение

нравственного закона выводится стоицизмом из природных характеристик человека, в христианстве же он фиксируется строго религиозным характером. Христианская мораль в своих требованиях абсолютна, а в морали стоиков нравственные понятия оносительны. Если для стоика мудрец в своем нравственном достоинстве равен Богу и даже выше его, то «для христианина его природа слишком слаба, чтобы собственными силами улучшить человека»21. Если мораль стоицизма имеет характер индивидуализма и сильно пропитана эгоизмом, то христианство предписывает человеку самоотречение ради ближнего. «Конечная цель стоической морали – сделать человека свободным от аффектов, нарушающих его душевный покой. Между тем христианское нравоучение… хочет сделать человека не только свободным от греха, но и положительно совершенным». Довершает этот ряд утверждение, что «стоическое учение в противоположность гармоничности христианского учения чуждого всяких противоречий и односторонностей, не имеет в себе единства, цельности»22. В

«врожденное всему человеческому роду семя Слова»

С. Говоров также отвергает наличие параллелей стоицизма в Ветхом Завете. Анализ схожих мест Нового Завета и стоицизма не дает автору никаких оснований для обнаружения каких-либо следов заимствования. Все параллельные фрагменты и фразы Павла и Сенеки не являются свидетельством влияния стоицизма на апостола, их общий источник – в духе эпохи и не более того.

от есть продукт не сознания человека, ее источник в сверхприродном начале, которое не подлежит эмпирическому, позитивному исследованию.

конкретно-историческом взаимодействии Марка Аврелия и новой религии в общем контексте эпохи.

В несколько ином проблемном поле находится магистерская диссертация И.А. Невзорова «Мораль стоицизма и христианское нравоучение», защищенная в Казанской духовной академии в 1892 г. Цель работы автор видит в определении того, насколько велико «сходство и различие между основными принципами стоической морали и христианского нравоучения и можно ли последнее выводить из первого»35.

Па ясно определить элементы, которые должны составлять истинное содержание нравственного идеала. Их нравственность определялась субъективно и являлась лишь плодом разумного убеждения39. В результате стоическое понимание человеческой природы в антропологии, крайний индивидуализм снижают ценность идеи космополитизма. «Идея человечества, – отмечает И. Невзоров, – как живого целого организма, в котором один член тесно связан с другими, была им неизвестна»40.