Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
3.1. Исторический ракурс формирования идентичности России
Разумеется, история России в изображении тех или иных русских историков отнюдь не выглядела как компендиум сплошь негативных оценок деяний
тех или иных государей и деятелей Руси и Российской империи, но фактом
остается то, что примеры, подобные приведенным, отнюдь не были редкостью. Иначе трудно было бы понять закономерный вопрос, которым задавался Л.Н. Толстой, писавший в 1870 г.: «Читаю историю Соловьева... Читаешь
эту историю и невольно приходишь к выводу, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое
единое государство?» [109].
Д. Лихачев пытался объяснить тенденциозные, по его мнению, оценки русской истории самими русскими следующими рассуждениями: к примеру, для
осуществления петровской реформы «потребовались совершенно искаженные представления о предшествующей русской истории. Раз необходимо было
большее сближение с Европой, значит, надо было утверждать, что Россия была
совершенно отгорожена от Европы. Раз надо было быстрее двигаться вперед,
значит, необходимо было создать миф о России косной, малоподвижной и т.д.
Раз нужна была новая культура, значит, старая никуда не годилась. Как это часто случалось в русской жизни, для движения вперед требовался основательный удар по всему старому. И это удалось сделать с такою энергией, что вся
семивековая русская история была отвергнута и оклеветана. Создателем мифа
об истории России был Петр Великий» [129].
Возвращаясь к Ивану Грозному, отметим, что под пером как западных,
так и ряда отечественных историков, не говоря о публицистах, он предстает
как уникальный в своем роде, ни с кем не сравнимый деспот, тиран и палач.
«По какому-то адскому вдохновению, – утверждал Н.М. Карамзин, – возлюбил Иоанн IV кровь, лил оную без вины и сек головы людей славнейших
добродетелями» [86, с. 40]. Такой оценке, как это ни покажется странным,
давал повод и сам Грозный, который в 1573 г., т.е. через год после отмены
опричнины, в своем послании в Кирилло-Белозерский монастырь обвинял
себя «в скверне, во убийстве... в ненависти, во всяком злодействе», в том, что
он – «нечистый и скверный душегубец» [162, с. 144, 145].
Здесь мы имеем перед собой, во-первых, признание государем факта совершенных им жестокостей, во-вторых, покаяние за эти жестокости. Симптоматично и то, что в 1582 г. Иван Грозный объявил о «прощении» всех казненных при нем людей и передал в монастыри огромные суммы денег для их
вечного поминания.
Очевидно, что, покаявшись за свои деяния, он вел себя как истинно русский человек. Было бы невозможно ожидать подобного от его коронованных
современников из западных стран. Здесь речь идет не об оправдании личности и деяний Ивана Грозного, а о том, что он был человеком, правителем
определенного исторического времени, таким же, как, например, Филипп II,
Генрих VII, Карл IX и другие, для которых жестокость в отношении подданных была обычным делом. Польский историк К. Валишевский писал по этому поводу: «В свой век Иван имел пример... в 20 европейских государствах...
Просмотрите протоколы... того времени. Ужасы Красной площади покажутся
вам превзойденными. Повешенные и сожженные люди, обрубки рук и ног,
71
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
раздавленных между блоками... Все это делалось средь бела дня, и никого
это не удивляло, не поражало» [34, с. 291–292].
В этой связи нелишне напомнить, что во времена Ивана Грозного в Европе развернулась Реформация, сопровождавшаяся кровавыми религиозными
войнами, революциями и восстаниями. Считается, что в Варфоломеевскую
ночь и последующие дни в Париже погибло от 2,5 до 3 тыс. гугенотов, а по
всей стране она вылилась в массовую резню, жертвами которой, по разным
данным, стали от 5 до 30 тыс. человек. События во Франции были с одобрением встречены в католическом мире. Папа Римский Григорий ХIII не только
поддержал резню, но даже на радостях устроил в Ватикане фейерверк и распорядился изготовить памятную медаль. Справедливости ради заметим, что
через 425 лет после Варфоломеевской ночи Римский папа Иоанн Павел II
резню гугенотов осудил.
Комментируя подобные факты из истории Западной Европы, эмигрировавший в США советский историк М. Геллер в монографии «История Российской империи» писал: «Современник Ивана III – французский король Людовик XI превосходил русского князя жестокостью, целеустремленностью
в достижении своих целей любыми средствами. Английский король Генрих
VIII, современник Василия III, был тираном и непримиримым противником
феодальных вольностей. В одно время с Василием III правили и католические короли Испании – Фердинанд и Изабелла, учрежденная ими инквизиция была могучим инструментом усиления абсолютной королевской власти.
Современником Ивана III в Италии, откуда к нему приехала невеста, был Чезаре Борджиа, прославившийся жестокостью и беззастенчивостью в выборе
средств в политике… Московское государство, удивлявшее иностранных путешественников, не было более жестоким, чем время» [51, с. 168].
С учетом этих и множества других аналогичных им фактов нельзя не
согласиться с крупными советскими историками А.А. Зиминым и А.Л. Хорошкевичем, которые писали, что Иван IV был сыном жестокого века, с «деспотическим правлением монархов, убежденных в неограниченности своей
власти, освященной церковью, маской ханжества и религиозности прикрывавших безграничную жестокость по отношению к подданным… По жесто-
кости европейские монархи XVI в.... были достойны друг друга» [74, с. 125].
Иван IV, раздираемый противоречиями, одарил Москву первым печатным станком и в 1564 г. выделил деньги на издание первой русской печатной книги, «Деяния Апостолов», хотя уже в следующем году он позволил
толпе сжечь печатный станок и выслал печатников в Литву. В то же время
ревнитель самодержавия Иван Грозный стал первым в российской истории
правителем, кто созвал представительное национальное собрание – Земский
собор 1566 г.
Здесь уместно напомнить, что Ивану Грозному принадлежит заслуга существенного расширения границ Московского государства путем завоевания, в частности, Казанского и Астраханского ханств. Именно он заложил
первые камни в здание империи Петра Великого. Можно привести и множество других деяний Грозного, которые заслуживают неоднозначной позитивной или негативной оценки.
72
3.2. Византийское и золотоордынское наследие
Все сказанное следует воспринимать как своего рода предварительные
замечания к авторскому пониманию русской истории. Суть этого подхода
можно характеризовать следующим посылом: чрезмерная любовь так же
ослепляет, как и клиническая ненависть. Поэтому ни макрейкерский (от выражения «разгребание мусора»), ни филиопиетический (от выражения «сыновняя любовь») подходы к отечественной истории не способны дать ей
объективную оценку, тем более выявить, определить и непредвзято проанализировать ключевые составляющие национального самосознания русского
народа.
3.2. Византийское и золотоордынское наследие
Стало общим местом утверждение, что как с вероисповедного, так и с государственно-властного аспектов русские князья и цари претендовали на
преемственность Византийской империи. Византизм стал проникать на Русь
и укореняться с того момента, когда в конце X в. князь Владимир женился на
сестре императора Василия II Анне и был крещен греческим духовенством.
«Византийский дух, византийские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, – писал, например, К. Леонтьев, – проникают насквозь весь
великорусский общественный организм». При этом Леонтьев был убежден
в том, что «для силы России необходим византизм. Тот, кто потрясает авторитет византизма, подкапывается, сам, быть может, и не понимая того, под
основы русского государства» [125, с. 49].
Было бы не совсем корректно поставить под сомнение подобного рода
претензии. Здесь особое значение имеет тот факт, что Русь приняла православное христианство именно у Византийской империи. Распространилось
сказание о том, что знаменитая «шапка Мономаха» была прислана в Киев
императором Константином Мономахом для венчания на царство великого князя киевского Владимира Мономаха, от которого якобы ведут свой род
московские государи.
При всех возможных оговорках такие претензии уже после падения Константинополя в наиболее очевидной форме проявились в женитьбе в 1472 г.
Ивана III на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, и введении в России несколькими годами позже византийской императорской печати с двуглавым орлом, который комбинировался с прежним
московским гербом – изображением Георгия Победоносца [179].
Здесь необходимо сделать оговорку, что в этом мероприятии не обошлось без вмешательства Папы Римского. Как известно, брат последнего византийского императора Константина Фома Палеолог со своей семьей нашел
убежище в Риме. Надеясь склонить Ивана III, овдовевшего в 1467 г., принять
Флорентийскую унию, Папа Павел II предложил ему в супруги дочь Фомы
Палеолога Софью. Брак состоялся, однако Москва к унии не присоединилась.
Дело в том, что к середине того столетия у московских государей сложилось убеждение в том, что Византийская церковь совершила предательство,
пойдя на унию с Римом на Флорентийском соборе 1437–1439 гг.
73
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
После Флорентийской унии и падения Константинополя в 1453 г. Россия
осталась единственным государством, способным представлять православную веру и выступать в качестве ее защитника. После этих событий подспудно и сознательно формировалась идея преемственности Руси Византийской
империи. Усилия в этом направлении нашли отражение, в частности, в концепции «Москва – Третий Рим», сформулированной старцем Филофеем,
псковским монахом.
В своем послании дьяку Мунехину Филофей писал: «Все христианския
царства преидоша в конец и спадошася во едино царство нашего государя по
пророческим книгам; два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не
быть» [167]. Напомнив судьбу Первого и Второго Рима, т.е. Константинополя
(Царьграда), погибших будто из-за отказа от истинной веры, Филофей призывал царя осознать свою ответственность в создавшемся новом положении
Московской Руси, которая, по его мнению, будет стоять вечно, если останется верной православной вере.
Таким образом, предлагалось перенести статус и значение Константинополя на Москву. Главный смысл идеи «Москва – Третий Рим» состоял в
попытке закрепить религиозную и государственную преемственность Руси с
разгромленной в 1453 г. турками-османами Византийской империей. Двумя
главными составляющими этой установки стали идея самодержавного царя
и православная вера, к которым только в XIX в. тогдашний министр просвещения граф С.С. Уваров добавил третий компонент – народность.
Эта идея во многом отражала реалии российской истории того периода в
целом и православия в особенности. Действительно, ни одно из славянских
государств объективно не могло выступить в качестве реального защитника православной веры в противостоянии исламу на Востоке и католицизму
(отчасти также протестантизму) на Западе. Их по большому счету трудно
было назвать сколько-нибудь значимыми и активными субъектами истории
с точки зрения обладания государственностью и способностью выступать в
качестве дееспособных акторов европейской политики. В этой связи интерес
представляет тот факт, что формула «Москва – Третий Рим» первоначально
возникла не в собственно русских, а в болгарских текстах, лишь затем перекочевав в писания русских авторов, в том числе старца Филофея.
Констатируя этот очевидный факт, следует отметить, что возвышению
Московского государства сопутствовал распад Золотой Орды и Византийской империи. Три военные кампании, предпринятые Тимуром против Орды
в 1389–1395 гг., завершились разрушением Сарая в 1395 г. Не оправившаяся
от этих ударов Орда в середине XV в. распалась на несколько частей, среди
которых выделялись Казанское, Астраханское и Крымское ханства. К тому
же времени относится конец Византийской империи, столица которой Константинополь в 1453 г. была захвачена турками. Эти два события освободили
Москву от политической власти империи монголов и духовной власти Константинополя.
В результате, говоря словами К. Маркса, «изумленная Европа, в начале
правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между
татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее вос-
74
3.2. Византийское и золотоордынское наследие
точных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым
Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита» [137].
Именно с этого времени великие князья Московские постепенно начали
величать себя царским титулом. Иван III был первым русским правителем,
который время от времени стал называть себя царем. А его внук Иван IV узаконил этот титул в 1547 г., назвав себя «царем всея Руси». Возможно, сам
титул «царь» был взят не столько от Византии, императора которой первоначально им величали, сколько от Золотой Орды, хану которой с 1265 г. предназначался этот титул.
Нисколько не уменьшая роль Византии в формировании менталитета и
идентичности России, нельзя отрицать не менее значимую роль Европы. Об
этом речь пойдет далее. Здесь надо отметить, что, как свидетельствует множество фактов, русские люди могли узнать о государственном устройстве
Византийской империи не прямо, а косвенно, через прибывавших оттуда духовных лиц.
Не могу не согласиться с теми авторами, по мнению которых московские
великие князя учились принципам и практике централизованного государственного устройства и правления в Сарае. Византийский василевс был далек
и недосягаем и казался неким мифическим, легендарным образом. Русский
человек представлял конкретное воплощение царя (цезаря) скорее в лице
хана в Сарае, нежели императора в Константинополе (Царьграде). Повелители Руси получали об императоре сведения главным образом косвенно, через
назначаемых в Москву константинопольским патриархом греческих митрополитов, а от хана в Сарае они получали ярлык на княжество.
При обсуждении данного вопроса, как представляется, было бы целесообразно отказаться от исключительно черно-белого подхода к периоду господства Золотой Орды над Русью. По-видимому, есть рациональное зерно
в рассуждении П. Чаадаева, который в письме А.И. Тургеневу в 1843 г. писал:
«Продолжительное владычество татар – это величайшей важности событие...
как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того чтобы разрушить народность, оно только помогло ей развиться и
созреть... оно сделало возможными и знаменитые царствования Иоанна III и
Иоанна IV, царствования, во время которых упрочилось наше могущество и
завершилось наше политическое воспитание» [249, с. 433].
Около 1275 г. архимандрит Киево-Печерского монастыря, а затем епископ
Владимирский Серапион, описывая беды, которые принесло Руси монголотатарское нашествие, в своем «Поучении» вопрошал: «Не пленена ли бысть
земля наша? Не взяти ли быша гради наши? Не вскоре ли падоша отци и братья наша трупием на земли? Не ведены ли быша жены и чада наша в плен? Не
порабощены быхом оставшеи горькою си работою от иноплеменник? Се уже
к 40 лет приближает томление и мука» [428]. Вместе с тем в «Слове о маловерии» он дополнил эти слова следующим рассуждением: «Хотя они погании
бо, Закона Божия не ведуще, не убивают единоверних своих, ни ограбляют,
ни обадят, ни поклеплют, ни украдут, не запряться (зарятся) чужого; всяк поганый своего брата не продаст; но кого в них постигнет беда, то искупят его и
на промысл дадут ему... а мы творимся, вернии, во имя Божие крещени есмы
75
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
и заповеди его слышаще, всегда неправды есмы исполнени и зависти, немилосердья; братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем; обадами, завистью, аще бы можно, снели друг друга, но вся Бог боронит» [428].
И действительно, ряд ведущих специалистов по русской истории не отрицает факт, что власти Сарая не только не препятствовали деятельности
Русской православной церкви, но и более или менее существенно поощряли
ее. Более того, по мнению некоторых историков, татаро-монгольская власть
послужила одним из немаловажных факторов консолидации русских земель,
приведшей в конечном счете к объединению разрозненных удельных княжеств в единое Московское государство. Как отмечал, например, С.Ф. Платонов, под покровом татаро-монгольской власти происходило усиление
экономического и политического могущества Московского княжества путем
собирания русских земель [167].
Отношения Сарая и русских княжеств отнюдь не были отношениями сугубо господства и подчинения. Переход в Москву отдельных представителей
золотоордынской знати имел место в период до отказа Ивана III от вассалитета. Так, в XIII в. племянник Батыя принял христианство, получив имя Петр,
и за верную службу Руси был причислен к лику святых (преп. Петр, царевич
Ордынский). Одним из приближенных Дмитрия Донского был царевич-чингизид Серкиз, а его сын Андрей Серкизов командовал одним из русских полков на Куликовом поле [109].
В этом плане интерес представляют факты, приводимые Г.В. Вернадским,
который показал, в частности, как целый ряд знатнейших потомков Чингисхана, таких, как Шах-Али (Шигалей), Саин-Булат (Симеон Бекбулатович), Симеон Касаевич, добровольно перешли на службу Московского царя и обрели
здесь самое высокое признание. Так, Шах-Али являлся главнокомандующим
русским войском в Ливонской и Литовской войнах 1550–1560-х гг., а крестившийся Саин-Булат (Симеон) был даже провозглашен в 1573 г. великим
князем Всея Руси [40].
Немаловажное значение имеет тот факт, что первые московские великие
князья и цари считали себя наследниками монгольских ханов с точки зрения
видов на территории, входившие в состав Орды. Показательно, что, признавая первенство Византии в оценке места и роли православия, русские князья
и цари в поисках международного признания своих прав на подвластные им
народы и территории не указывали на преемство своей власти от Византии
[179, с. 40]. В то же время, выдвигая свои претензии на Казанское и Астраханское ханства, Иван IV смотрел на себя как на правопреемника золотоордынского хана. В этом смысле, возможно, корректнее говорить не отдельно
о византийском или монгольском, а о византийско-монгольском наследии
России.
Причем в поисках причин того, почему Россия после «темных времен» достигла столь великих успехов, не следует постоянно обращаться к Византии
или Золотой Орде, поскольку они большей частью коренились во внутренних
условиях развития самой Руси-России, обеспечивших накопление духовной
энергии в течение долгого безмолвия. (Впрочем, правомерно ли назвать период татаро-монгольского господства «периодом долгого безмолвия»?)
76
3.2. Византийское и золотоордынское наследие
В этом плане интерес представляют рассуждения Дж.Х. Биллингтона, который нашел ответ на вопрос, «почему русские не впали в глубокий фатализм
и отчаяние в ту беспросветную пору XII–ХIV вв.», в двух парах артефактов,
«которые сопровождали их во всех пожарах и битвах того времени: топор и
икона – в деревне, колокол и пушка – в монастыре и городе». По его словам,
каждый элемент в этих парах внутренне соотнесен с другим, «демонстрируя
тесную связь между церковной службой и войной, красотой и жестокостью в
воинственном мире Московии». Хотя в других местах они также имели определенную значимость, «на Руси они приобрели особое символическое значение, которое сохранили даже в сложных формах культуры того времени».
Если топор символизировал борьбу за материальное начало, то икона – торжество духа. Если с помощью топора русский человек подчинял себе лес, то
«икона, или священный образ, являлась вездесущим напоминанием о вере,
которая хранила жителя неспокойных окраин и указывала высшую цель его
земного существования» [25, с. 56].
Очевидно, что ко времени Ивана Грозного были подведены духовные
и идеологические основания под установками на объявление исторической
миссии России как защитницы православия, а московского государя – «царем православия». Уже старец Филофей называл Василия III царем. «Вся
царства православныя христианския веры, – говорил он, – снидошася в твое
едино царство: един ты во всей поднебесной христианам царь».
Верно, что Иван Грозный обращался к византийским текстам для оправдания своей неограниченной власти и использовал византийские ритуалы
при первой своей коронации в 1547 г. Однако ему, особенно в свете исчезновения Византийской империи, этого было мало, и для оправдания своей
власти нужны были более веские аргументы. Естественно, для достижения
этой цели потребовалось много времени и усилий. Появляется ряд легенд и
сказаний, как будто подтверждавших эту потребность. Например, легенда о
посещении апостолом Андреем Первозванным русской земли и пребывании
его на том месте, где был построен Киев, стала использоваться для обоснования мысли о столь же глубокой древности христианства на Руси, как и в
Византии.
Как считал С.Ф. Платонов, «в этом смысле и высказался Иван Грозный,
когда сказал Поссевину: “Мы веруем не в греческую веру, а в истинную
христианскую, принесенную Андреем Первозванным”». Речь идет также о
сказании о белом клобуке, который будто «сначала был в Риме, потом был
перенесен в Константинополь, а оттуда в Москву». Это сказание было призвано доказать, что высокий иерархический сан должен с Византии перейти в
Россию. Это также и сказание об иконе Тихвинской Божьей Матери, которая
покинула Константинополь и перешла на Русь, и др. [167].
В этом контексте особого внимания заслуживает «Сказание о великих
князьях Владимирских на Великой Руси», в котором власть московских князей выводилась не только от князей киевских и династии Рюриков, но и с еще
более легендарной фигуры Прусса, правителя легендарного древнего царства на Висле, родственника Августа Цезаря, который, в свою очередь, будто
бы через Антония и Клеопатру был в родстве с египетскими потомками Ноя и
77
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
Сима. Подобная мысль проводилась, например, в «Послании о Мономаховом
венце», составленном в начале XVI в. тверским монахом Спиридон-Саввой.
В этом ряду и полуугрожающее утверждение Ивана Грозного шведскому королю: «А что писал еси о Римского царства печати, и у насъ своя печать от
прародителей нашихъ, а и римская печать нам не дико: мы от Августа кесаря
родствомъ введемся» [60, с. 136]. Именно в этом контексте следует трактовать постепенно сформировавшуюся идею «Москва – Третий Рим», представляющую Москву наследницей Рима и Константинополя.
В 1547 г. Иван Грозный принял титул «царя всея Руси» и объявил себя наследником Римской империи. На этом пути Иван Грозный стремился к слиянию светской и церковной сфер. Здесь, возможно, ключевое значение имел
Церковный синод 1561 г., который присовокупил к своим решениям послание константинопольского патриарха к Ивану IV, в котором последний провозглашался «царем и государем православных христиан во всей вселенной»
[312, s. 39–40]. Поскольку в период золотоордынского ига на Руси царем называли татарского хана (разумеется, не только по этой причине), он объявил
себя также наследником Золотой Орды.
В 1589 г. московский митрополит стал патриархом, назначаемым без согласия византийского патриарха. Перенимая и дальше развивая эту традицию, в 1721 г. Петр I объявил себя императором созданной на основе Московского государства Российской Империи.
3.3. Роль централизованного государства в формировании
русской нации
Своеобразие России по сравнению с Западной Европой и США состояло
в том, что на протяжении многих веков основой ее политического порядка
была самодержавная государственная власть. Более того, государственность
являлась той базой, на основе которой Россия стала органической целостностью. В данном контексте огромные пространства России и вытекающие из
этого огромные расстояния нельзя рассматривать исключительно как фактор, способствующий обособлению отдельных регионов, формированию
там неких государственных образований и в конечном счете дезинтеграции
России.
Касаясь роли пространства в русском национальном сознании, Н. Бердяев писал: «Есть соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и
географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность,
безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине. Поэтому русскому народу трудно было овладеть этими огромными пространствами и оформить их» [19, с. 44].
На огромных просторах российской Евразии сосуществовали разнородные этнонациональные общности, между которыми тлели взаимные распри
и междоусобицы. В то же время эти общности, находясь на разных уровнях
развития, не располагая собственными коммуникациями с внешним ми-
78
3.3. Роль централизованного государства в формировании русской нации
ром, объективно оказывались заинтересованными жить под крылом империи, нежели самостийно. Сильное, централизованное государство служило
объединяющим для всех этих общностей началом, скрепляющим их всех в
единый организм суперструктурой. В России именно государство выступало
как носитель наиболее универсального принципа, позволяющего превратить
разноликий конгломерат регионов и народов, культур и религий в единое политическое, административное, социокультурное, хозяйственно-экономическое пространство. В этом плане в России не было каких-либо автономных от
государства структур и норм, призванных обеспечить порядок, целостность
и жизнеспособность общества.
Реальности нашей страны таковы, что огромность пространств и их удаленность друг от друга служили фактором, обеспечивающим усиление и
расширение роли централизованного государства. Верно, что в силу целого
комплекса природных и географических факторов, по уверению Р. Пайпса,
«Россия вполне могла бы оставаться раздробленной страной, содержащей
множество разрозненных местных политических центров, не будь геополитических факторов, настоятельно требовавших сильной политической власти» [161]. Здесь речь идет прежде всего о потребности в новых пригодных
для освоения землях и, соответственно, колонизации земель, населенных
тюрками и монголами. А для этого было необходимо военное прикрытие.
Ни у одной европейской страны не было таких протяженных и уязвимых
границ и такой обширной территории, нуждающейся в защите, как у России.
«В XVI–XVII вв. редко случался год, чтобы русские не вели боев на своих южных и юго-восточных границах» [161], не важно, были ли они оборонительными или результатом напора российской колонизации.
На Западе же, где русские соседствовали с поляками, литовцами, шведами и немцами, им также приходилось постоянно быть настороже. При этом,
как не без оснований отмечал М. Геллер, Александр Невский «имел основания
считать “немцев”, как называли независимо от национальности пришельцев с
Запада, угрозой более страшной, чем татары. Крестоносцы оккупировали захваченную территорию, чего не делали татары, строили на ней крепости, города – забирали землю. Крестоносцы, “псы-рыцари”, как любил их называть
Маркс, обращали покоренное население в католичество, отличаясь и этим от
веротерпимых татар» [51, с. 92–93]. Таким образом, в обоих направлениях
военная организация делалась просто необходимой.
Развитие общества шло под знаком определяющей роли государства,
в результате чего общество и отдельный индивид выступали как пассивные
объекты, а не субъекты политики. Поэтому в России на протяжении многих
веков не государство естественным путем вырастало из гражданского общества, а гражданское общество развивалось под жестким патронажем государства.
Мало что в России существовало вне и помимо государства. Если в Западной Европе главным противовесом власти феодалов были свободные города,
то в России городские и деревенские низы, а также группы и представители
среднего служилого сословия могли искать защиту от произвола бояр и помещиков только у государства. Сама аристократия как в материальном, так
79
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
и в моральном плане всецело зависела от доброй воли самодержавного монарха.
По сравнению с Западной Европой в России разделение власти над людьми и вещами, государственной власти и собственности, государственной,
или политической, сферы и экономической, социальной и иных сфер произошло значительно позже и в весьма несовершенной форме. В важнейших
своих аспектах государство в России вплоть до реформ 1860-х гг,. а в чем-то
и позднее носило вотчинный или патримониальный характер. Если русское
слово «государство» восходит к частноправовому термину «государь», первоначально означавшему собственника рабов и вещей, то английское «state»
и французское «l’état» – к публично-правовому понятию «статус», означающему «состояние упорядоченность».
На Западе со времен Средневековья проводится четкое разграничение
между публичной властью государя и его частной наследственной собственностью, тогда как московское вотчинное государство было неограниченным
собственником всей земли, людей и вещей на его территории. «В лице князя
произошло соединение двух категорий права на землю, – писал С.Ф. Платонов, – прав политического владельца и прав частного собственника... Князь
не только носитель верховной власти в стране, он ее наследственный владелец, “вотчинник”» [167]. Постепенно русские князья распространили свою
личную власть и на вольное население за пределами этих владений. Ставшая
во главе страны Московско-Владимирская княжеская династия перенесла
эту власть на все государство в целом, превратив Россию «в гигантское княжеское поместье» [161, с. 37–38]. В конечном счете было построено вотчинное государство.
Как отмечал С.Ф. Платонов, власть московского государя была прямой
преемницей вотчинных прав и понятий: «как в старое время, всякий удел был
наследственной собственностью, вотчиной своего “государя”, удельного князя, так и все Московское государство, ставшее на месте старых уделов, признавалось “вотчиной” царя и великого князя». С Московского государства это
понятие вотчины переносилось даже на всю русскую землю… Вся полнота
владельческих прав князя на наследованный удел была усвоена московскими
государями и распространена на все государство. На почве этой удельной
преемственности и выросли те понятия и привычки, которые Грозный выражал словами: «Жаловати есмы своих холопей вольны, а и казнити вольны же
есмы» [167]. Симптоматично, что «Духовная грамота Ивана внука Дмитрия
Донского» (ок. 1389 г.) определяет как вотчину не только княжество Московское, но и великокняжеское звание.
В России монарх был не только правителем своей земли и ее обитателей,
но и в буквальном смысле их собственником. Князья, которые воспринимали свои вотчины как наследственное имущество, стали суверенными правителями и собственниками одновременно. Помещик, дворянин, князь с теми
или иными оговорками считались собственниками не только материальных
ценностей в пределах своих владений, но и людей.
Другими словами, право собственности на землю было неразрывно связано с правом собственности на крепостного крестьянина. Специфическим
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]