Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
2.5. Теория «границы»
общественное развитие, в процессе которого формировался американский
«демократический индивидуалист» со своими специфическими характерными чертами: «твердым индивидуализмом», «эгалитаризмом», «практичностью», «материалистическим взглядом на жизнь» и т.д. Тернер особенно
подчеркивал мысль о том, что «граница» служила своего рода «предохранительным клапаном», выполнявшим социальные функции умиротворителя
всякого рода противоречий и конфликтов в американском обществе, функции предотвращения радикальных движений и доктрин, призванных изменить существующую систему.
Позже эту концепцию развивали Г.H. Смит, Р.А. Биллиигтон и многие
другие американские исследователи. Большинство их рассматривало Запад
как родину свободы и демократии, как «райский сад», где каждому человеку были открыты все возможности для жизнеустройства в соответствии с
его желаниями, а фермерское хозяйство – как основу благосостояния всего
общества.
Как утверждал, например, профессор Биллингтон, «ни одна сила не сделала для американского населения и институтов страны больше, нежели постоянное возрождение цивилизации на западном острие поселений в течение
трех столетий, которые понадобились для занятия континента» [278].
В Америке подвижность «границы» носила не только географический, но
и социальный характер, поскольку здесь, как нигде, были аморфны и неопределенны преграды, отделявшие классы, социальные слои и группировки.
Охватывая огромные просторы «свободных» земель, населенных выходцами
из различных штатов, регионов и территорий, пограничье содействовало
переводу прежних местных приверженностей в общеамериканские приверженности, переплавляя жителей из нью-йоркцев, пенсильванцев и других в
американцев.
Хорошо известны слова Кревекера, сказанные им еще в конце XVIII в.
о «странном смешении кровей, которое вы не найдете ни в одной другой
стране». «Я могу вам показать человека, – продолжал Кревекор, – чьим дедом был англичанин, женой которого была голландка, чей сын женился на
француженке и чьи нынешние четыре сына женаты на четырех женщинах
разной национальности» [328, р. 3].
Движение на Запад и освоение пограничья способствовали формированию идеи о том, что Америка – нечто далекое и совершенно отличное от Европы и остального мира. В американском сознании и поныне существенное
место занимают символы и стереотипы, сложившиеся в течение XVII–XIX вв.,
в период движения многих поколений американцев на Запад.
Вплоть до конца XIX в. в экономической жизни США доминирующее положение занимало сельское хозяйство. Именно сельский труженик сыграл
главную роль в продвижении американского общества на Запад, в освоении
его бескрайних территорий. Огромные пространства «свободных» земель давали обильную пищу для воображения изголодавшегося по земле европейского иммигранта. С каждой очередной волной на Запад возникали новые
общины, которые со временем превратили великую внутреннюю равнину
Северо-Американского континента в настоящую житницу, что способствова-
61
Глава 2. Основные факторы и этапы формирования идеи американской...
ло формированию у широких слоев американского народа умонастроений,
устремленных в прошлое, своего рода эдемического комплекса.
Образ «обширного, постоянно растущего аграрного общества, – писал
известный историк Г.Н. Смит, – стал одним из доминирующих символов американского общества XIX в., коллективным представлением, поэтической
идеей о “райском саде”. Этот символ представлял собой совокупность метафор, выражавших “плодородие, рост, увеличение и упорный труд на земле”,
метафоры, связываемые с “героической фигурой идеализированного пограничного фермера”, вооруженного “священным орудием земледельца – плугом”. Став отражением надежд и чаяний множества людей, эта идея приобрела характер мифа» [378, р. 138–139].
Предполагалось, что мелкий фермер, обрабатывающий землю с помощью своей семьи, является, как отмечал американский историк Р. Хофстедтер, «воплощением простого, честного, независимого, здорового, счастливого человека», и что он обладает честностью и искренностью, недоступными
«испорченным обитателям городов».
Если в XVIII в. этот аграрный миф пользовался большой популярностью,
то в начале XIX в. он превратился в массовое кредо, часть политического
фольклора страны, ее национальную идеологию. Упрочению этого мифа во
многом способствовали аграрные доктрины Т. Джефферсона и его современников, которые, в свою очередь, были развиты на основе целого комплекса
идей, заимствованных из европейской культурной традиции; элегических
восхвалений земледельца, восходящих к Гесиоду, Вергилию и их многочисленным подражателям; учений французских физиократов, рассматривавших
сельское хозяйство как главный источник богатств общества, а крестьян и
фермеров – как столпы, на которых зиждется благополучие всего общества;
идей французского мыслителя XVIII в. Рейнала и других, видевших в свободном крестьянине и фермере символ республиканизма.
Переработка этих идей на американской почве в колониальный период
и особенно в период джефферсоновской и джексоновской демократии придала им форму тщательно разработанной социальной теории или философии жизни. Джефферсон утверждал, что именно здоровые и благородные
фермеры Северной Америки, осваивающие бескрайние свободные земли,
избавленные от коррумпирующего влияния европейской цивилизации и городской жизни, следуют простому и благородному образу жизни «избранного Богом народа». В сознании широких народных масс в первые десятилетия XIX в. настолько прочно утвердилось отождествление Джефферсоном
республиканских достоинств с приверженностью аграрным формам жизни,
что многие видные государственные деятели и мыслители того времени видели единственный путь улучшения статуса рабочего в превращении его в
фермера.
Легкость, с какой в конце XIX в. был принят тезис Дж.Ф. Тернера о Западе
США как родине демократии, отчасти объясняется тем, что многие положения этого тезиса пустили глубокие корни в сознании американцев задолго
до его формирования. Подчеркивание Тернером роли Запада в становлении
американского характера современный американский историк Т. Хартшорн
62
2.5. Теория «границы»
обоснованно рассматривал как одно из свидетельств «всеобщего романтического отношения к Западу, которое с самого начала стало интегральной
частью интеллектуального и эмоционального багажа нации».
Характерно, что постепенное ослабление позиций сельского хозяйства
и аграрного общества в результате стремительной индустриализации и урбанизации во второй половине XIX в. многие американцы рассматривали как
угрозу самой американской системе. Почти во всех произведениях американского писателя У.Д. Хоуэллса, опубликованных в последние десятилетия
XIX в., перед нами предстает общество, обеспокоенное безответственностью
приобретательского капитализма, многочисленными пороками, порожденными наступлением индустриализма и урбанизма, разрушением традиционных стандартов морали.
Брукс и Генри Адамсы, правнуки первых президентов Джона и Джона
Куинси Адамсов, в преобладании в американской жизни жажды наживы,
приобретательства, коммерческих интересов видели признаки упадка американской цивилизации. Не случайно Г. Адамс начинает свою знаменитую
«Автобиографию» с описания достоинств маленького провинциального
городка Куинси и недостатков Бостона, олицетворявшего бурно развивающуюся индустриальную и урбанистскую Америку. Неприятие этой Америки
можно обнаружить у таких «традиционалистских» писателей, как Г. Джеймс,
Э. Глазгоу, У. Кэзер и др.
В рассмотренном контексте уместно отметить, что общественно-исторический процесс в Америке с самого начала определялся стремлением к экспансии и созданию империи. «Американцы полагали, – писал историк левой
ориентации У.Э. Уильямс, – что они создают свою собственную империю,
еще на заре своего национального существования. Эта идея была неотъемлемой частью пробуждавшегося самосознания нации, которое нашло свое
завершение в американской революции» [399, р. 27–28].
Причем решающую роль в формировании важнейших его компонентов
сыграло аграрное большинство, которое уже в колониальное время осознало, что наличие свободных земель для неограниченной экспансии является
необходимым условием сохранения и расширения политической и социальной свободы. Сама свобода отдельного индивида отождествлялась с наличием свободного рынка, предоставляющего условия для осуществления
принципов свободы. Более того, «расширение рынка рассматривалось аграрным большинством как непрерывный процесс распространения принципов
свободы по всему миру». Эта убежденность аграрного большинства в своей
«евангелической правоте», – продолжал Уильямс, – «не только не сплотила
экономические и философские силы, создавшие (современную американскую) империю, но и создала еще сильный психологический толчок» к формулированию идеи «предопределения судьбы», предписывающей Америке
«вести за собой и реформировать... весь мир» [399, р. 10].
Такой подход прямо или косвенно обусловливал концентрацию внимания на идее, согласно которой «американская демократия и экономическое
благополучие непосредственно связаны с наличием излишка свободной плодородной земли» [399, р. 180], что, в свою очередь, предполагало необходи-
63
Глава 2. Основные факторы и этапы формирования идеи американской...
мость поисков новой стратегической границы Америки. Так, если до конца
XIX в. в США делалось ударение на завоевание и освоение Северо-Американского континента, то с исчерпанием свободных земель была сформулирована новая концепция «стратегических границ Соединенных Штатов», содержанием которой стал переход от «идеи, основанной на континентальных
рамках», к «более динамической и активной идее» мировой экспансии американского рынка.
В то же время конец XIX в. характеризовался тенденцией ко все большему росту значения и места промышленного сектора в экономике страны.
Более того, произошла промышленная революция, превратившая ее в могущественную экономическую державу. Эта революция включала три взаимосвязанных компонента: «революция в источниках энергии», а именно,
дальнейшее развитие паровой силы, электричества и создание двигателя
внутреннего сгорания; огромный рост производства и производительности
труда в результате механизации производственного процесса; «революция в
средствах связи» в результате серии технологических нововведений.
Огромную роль в развертывании этой революции сыграло формирование мирового рынка, которому способствовало развитие трансокеанского
транспорта и средств связи, в том числе подводного кабеля, Суэцкого канала, телефона, телеграфа и железных дорог. Важным аспектом экономической
революции стал также переворот в сельском хозяйстве.
Экономическая революция оказала глубокое влияние на все сферы социальной, политической и интеллектуальной жизни США. Она содействовала
трансформации американской религии. Протестантизм подвергся секуляризации, в результате чего многие религиозные деятели пришли к выводу, что
таким проблемам, как бедность, безработица, плохие жилищные условия,
низкая заработная плата необходимо найти мирские решения на общественном, а не на индивидуальном уровне.
Интеллектуальной реакцией на экономическую революцию явились книги «Прогресс и бедность» (1879) Г. Джорджа, «Оглядываясь назад» (1888)
Э. Беллами, «Путешествие из Альтрурии» (1894) У.Д. Хоуэлса и другие, в
которых особо осуждались ее антигуманные последствия. Экономическая
революция, писал К. Деглер, содействовала утверждению «реализма науки»,
«материализма индустриального общества», которые вместе с «мобильной
индустриальной демократией» коренным образом изменили философию,
литературу, искусство, архитектуру страны. В итоге, продолжал Деглер, американское мировоззрение приобрело «секулярный и материалистический»
характер [297, р. 17, 56].
Экономика, которая основывается на принципах laissez-faire, по самой
своей природе порождает стремление к экспансии, являющейся стержнем
этой идеологии, в силу чего деятельное и растущее городское меньшинство
приняло имперские аспекты внешней политики США. Поэтому неудивительно, что политические деятели обеих главных партий страны – демократической и республиканской – начали рассматривать идею заморской экономической экспансии в качестве основы своих политических программ.
64
2.5. Теория «границы»
В конце XIX – начале XX вв. правящие круги страны предприняли энергичные меры для усовершенствования дипломатической и консульской
службы США, призванных прежде всего обеспечить заключение выгодных
для американского экспорта договоров, укрепить и расширить военно-морской флот и строить канал, соединяющий два океана, на перешейке северной
и южной части Американского континента. Для обоснования и развития этих
устремлений широко применялись лозунги, заимствованные из миссионерской мифологии. В частности, правящие круги страны оправдывали свои экспансионистские притязания стремлением обеспечить условия, необходимые
для расширения границ свободного рынка, ценностей и принципов свободы
и политической демократии.
Нет никаких сомнений в том, что государственные и общественные деятели Америки, да и простые американцы были идеалистами, возомнившими себя творцами новой совершенной общественно-политической системы,
некоего «Града на холме» в пример всем другим народам мира. Однако нет
никаких сомнений в том, что они были реалистами. Таковыми их сделали
прежде всего суровые условия нового континента, который им предстояло
освоить.
В этом русле немаловажное значение для формирования американской
идентичности, как отмечал Коммейджер, имело то, что американцы начали
не с какой-либо теории, а с наблюдений и фактов. Их интересовали «не философские доктрины, а таблицы весов и измерений, сведения о количестве
осадков, описания фауны и флоры, статистические данные о рождаемости»
и т.д. [287, р. 86]. Они порой впадали в морализирование относительно прогресса, но их мысли концентрировались на конкретных реалиях времени. Все
их мысли и деяния были пронизаны духом Просвещения.
65
Глава 3
Основные вехи и факторы формирования
идентичности России
Перед каждым поколением русских вставал сакраментальный вопрос:
«Кто мы?». Касаясь «поразительного чувства истории» как одной из существенных особенностей русской культуры, все поколения русских в той или
иной форме интересовались вопросом, сформулированным еще Нестором
в первой фразе «Повести временных лет»: «Откуда есть пошла Русская земля?». В.С. Соловьев в «Трех разговорах о войне, прогрессе и конце всемирной истории» от имени Политика писал: «Что такое русские в грамматическом смысле? Имя прилагательное. Ну, а к какому же существительному
это прилагательное относится? Настоящее существительное к прилагательному русский есть европеец. Мы – русские европейцы, как есть европейцы греческие, потом римские европейцы, затем явились всякие другие,
сначала на западе, потом и на востоке, явились русские европейцы» [197,
с. 149–150].
Прямо противоположной точки зрения придерживался О. Шпенглер, который утверждал: «Русский дух в своих корнях абсолютно противоположен
европейскому. По всему своему существу он был от головы до ног олицетворением того не очень распространенного человеческого типа, который
называется русским европейцем, – определение, в котором прилагательное
столь же важно, как и существительное» [256, с. 32].
Ю.М. Лотман метафорически сравнивал историю России со странницей,
бредущей от перекрестка к перекрестку, заново выбирая путь [131, с. 635].
«Для западного культурного человечества, – писал Н. Бердяев, – Россия
все еще остается совершенно трансцендентной, каким-то чуждым Востоком,
то притягивающим своей тайной, то отталкивающим своим варварством.
Даже Толстой и Достоевский привлекают западного культурного человека
как экзотическая пища, непривычно для него острая» [20, с. 9].
У. Черчилль, отличавшийся яркими запоминающимися афоризмами, называл Россию «загадкой, завернутой в тайну и помещенной внутрь головоломки». А Р. Киплинг в своем рассказе «Бывший» ставил вопрос так: кто же
такие русские – «самый восточный из европейских народов или самый западный из восточных». В 1842 г. Шеллинг в разговоре с князем Одоевским
3.1. Исторический ракурс формирования идентичности России
сказал: «Чудное дело ваша Россия. Нельзя определить, на что она назначена
и куда идет она, но к чему-то важному назначена» [158, с. 142].
С учетом этих и множества подобного рода иных определений можно согласиться с Д. Лихачевым, который писал: «Ни одна страна в мире не окружена такими противоречивыми мифами о ее истории, как Россия, и ни один
народ в мире так по-разному не оценивается, как русский» [129].
Чаще всего Россия внушала окружающему миру страх, обеспокоенность
и недоверие своими невероятными размерами, непредсказуемостью векторов общественно-исторического развития. Столетиями слова-символы, ассоциирующиеся с Россией, оставались и остаются неизменными – «водка»,
«мороз», «медведь», «балалайка», «Ванька-встанька» и т.д. Не случайно говорят о загадочной русской душе, непредсказуемости действий и политических
шагов руководства России в отношениях с остальным миром. Известно, что
русские сами любят называть свою страну загадочной, к месту и не к месту
цитируя тютчевское: «Умом Россию не понять».
3.1. Исторический ракурс формирования
идентичности России
Одной из ключевых составляющих национальной идентичности является историческая память. Ни одна новая историческая эпоха не приходит
из неизвестности, ни одно общество не возникает на пустом месте. Новые
общества одновременно сменяют и дополняют предшествующие, вырастают из них, трансформируя и видоизменяя их. Поэтому ни одному народу
не дано убежать от своей истории и существовать вне ее. «История, – писал
А.М. Шлезингер-младший, – преследует даже поколения, отказывающиеся
изучать историю. Ритмы, тенденции, преемственности вылезают из давно забытых времен, чтобы формировать настоящее, и придают форму будущему»
[253, с. 11].
Чтобы преодолеть негативные составляющие, унаследованные от прошлого, надо смело смотреть в это прошлое и бороться с его недостатками, а
не игнорировать и пытаться отменять их. Необходимо во всех сферах общественной жизни искать и разрабатывать формы, направления и средства их
преодоления. Еще маркиз де Кюстин, размышляя о «вечной России», предупреждал, что «настоящее, грубо отрываемое от прошлого, обещает лишь
несчастье».
Этот тезис имеет особое значение для России, одна из ключевых составляющих национально-государственной идентичности которой коренится в
ее истории. Автор «Повести временных лет» однозначно говорит о «призвании норманнов». Это утверждение стало одной из самых спорных и дискуссионных тем в русской исторической науке. На его основе сформировалась
так называемая норманнская концепция начальной истории Руси.
Приверженность этой теории или ее неприятие стали в некотором роде
мерилом «патриотизма». Толчок норманнской теории дал доклад, с которым
6 сентября 1749 г. выступил член императорской Академии наук в Санкт-
67
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
Петербурге, официальный императорский историограф Г.Ф. Миллер. В докладе, посвященном происхождению русского народа, обосновывалась идея
о создании Киевской Руси норманнами. Показательно, что самими слушателями доклад был принят негативно. Академик Н.И. Попов заявил, что докладчик «бесчестит наш народ». Спор был представлен на рассмотрение императрицы Елизаветы Петровны, которая назначила специальную комиссию для
внесения ясности в этот вопрос. М.В. Ломоносов, входивший в комиссию,
пришел к выводу, что воззрения немцев «ночи подобны», что взгляды Миллера вредят интересам и славе Российской империи. Публикации академика
Миллера были конфискованы и уничтожены, ему было запрещено заниматься древней русской историей. Тем не менее целый ряд русских историков,
в том числе крупных, таких, например, как Карамзин, Погодин, Соловьев и
другие, в той или иной форме придерживались норманнской теории происхождения и дальнейшего развития Руси.
Споры и дискуссии на эту тему и множество других фактов свидетельствуют о том, что в те или иные периоды история использовалась в качестве
идеологического средства в политической борьбе, для защиты национального суверенитета и государственного единства. Не случайно говорят о непредсказуемости русской истории, поскольку вариации в ее трактовке (особенно
в советский период) зависели от конкретной политической стратегии правящего режима.
При этом необходимо учесть, что каждый народ имеет ту историю, которую имеет. Народ создает свою историю, и в то же время конкретная история
создает конкретный народ. Поэтому призывы к тому или иному народу покаяться за деяния предков не всегда корректны. Рим никогда не покаялся не
то что за Цезаря, Августа или Диоклетиана, но даже за таких императоровнегодяев, как Нерон и Калигула.
Склонность к покаянию не выказывало какое-либо из современных западных государств, хотя только за один XX в. их деяния принесли на алтарь
молоха войны, возможно, больше человеческих жизней, чем все человечество за всю историю со дня рождения Иисуса Христа. Не покаялись ни за
безобразия крестоносцев, ни за злодеяния Инквизиции, ни за физическое
уничтожение автохтонных народов целых регионов западного полушария, ни
за насаждение колониального господства на большей части земного шара…
Список можно продолжить. Пожалуй, в новейшей истории только Германия
и Россия в той или иной форме осудили злодеяния нацизма и сталинизма как
национальные бедствия.
Впрочем, в этом вопросе русский народ отличается от всех других народов, возможно, тем, что чуть ли не все кому не лень требуют от него покаяния
за свою историю. К тому же подобные требования усугубляются тем, что сам
русский народ склонен покаяться за действительные и нередко выдуманные
собственные деяния и деяния своих предков. Наглядное представление об
этом можно получить на примере Ивана Грозного. Нелюбовь к нему некоторых современных российских публицистов и кинематографистов, возможно, во многом объясняется талантливым или злополучным (в зависимости
от выбора точки зрения) фильмом о нем, снятым по приказу И.В. Сталина.
68
3.1. Исторический ракурс формирования идентичности России
Но Ивана Грозного не жаловали и дореволюционные историки. Однако, как
говорится, Екатерину Великую корректнее оценивать не только и не столько
за то, что она творила ночью, а за ее деяния, совершенные днем во благо
России. То же самое, возможно, как парафраз уместно сказать и об Иване
Грозном, да и обо всех великих деятелях в истории России со времен принятия христианства или хотя бы со времен «Повести временных лет».
Нельзя отрицать, что в истории России, в том числе периода Ивана Грозного, было много безобразий, беззаконий, несправедливостей и т.п. Но можно
ли выделить какой-либо иной народ, другое государство, историю которого
следовало бы написать только розовыми чернилами? Все же большинство
народов мира предпочитает изображать свою историю, особо не выпячивая
недостатки предков. Следует признать, что свою роль в этом сыграли определенные особенности русской историографической традиции, от которых
не были свободны даже некоторые выдающиеся русские историки.
В.И. Вернадский говорил об «удивительных чертах» русской истории, суть
которых, по его мнению, заключается в том, что для самого народа реальная
ценность и значение своего духовного творчества «открываются ходом позднейшего исторического изучения». В качестве примера он приводил тот факт,
что «великая новая русская литература вскрылась в своем значении» лишь на
памяти поколения двадцатых годов XX века [39, с. 313–314]. И действительно, еще в 1830 г. Пушкин писал: «Старинной словесности у нас не существует.
За нами темная степь, и на ней возвышается единственный памятник: “Песнь
о полку Игореве”. Словесность наша явилась вдруг в XVIII столетии» [109].
Показательны в этом отношении рассуждения В. Белинского, который
был признанным авторитетом в области русской литературы, но весьма нелестно оценивал ее по сравнению с литературой западной. Он, в частности,
писал: «Всемирно-исторического значения русская литература никогда не
имела и теперь иметь не может... И потому нам дóлжно пока отказаться от
всяких притязаний сравнивать и равнять русскую литературу с французскою,
немецкою или английскою». Во всемирно-исторической литературе, утверждал он, в отличие, например, от Жорж Санд, Гоголь «при всей неотъемлемой
великости его таланта, не имеет решительно никакого значения». Более того,
утверждал он, «имя Жорж Занда (так у Белинского – К.Г.), безусловно, может
входить в реестр имен европейских поэтов, тогда как помещение рядом имен
Гоголя, Гомера и Шекспира оскорбляет и приличие, и здравый смысл».
Современник Белинского П.Я. Чаадаев высказывался еще резче. «Века
и поколения, – утверждал он, – протекли для нас бесплодно… мы миру ничего не дали… мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли,
мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, что
бы там ни говорили, мы составляем пробел в интеллектуальном порядке»
[109].
Или, как отмечал В. Кожинов, еще в 1860-х гг. «один из крупнейших знатоков истории русской литературы, академик П.П. Пекарский... ставил вопрос, имеет ли русская литература вообще какое-нибудь мировое значение,
или ее история не может изучаться в одинаковом масштабе с историей великих мировых литератур и имеет местный интерес, интерес исторически вто-
69
Глава 3. Основные вехи и факторы формирования идентичности России
ростепенный. Он решал его именно в этом смысле. Это было после Пушкина,
Лермонтова, Тютчева, Гоголя, в расцвет творческого выявления Толстого,
Достоевского, Тургенева» [109].
В работе «Пути Русского Богословия» Г. Флоровского есть главы о старообрядческом кризисе, о латинствующей киевской школе XVII в., о «западном
пленении», захватившем всю официальную церковность после Петра и др.
Проанализировав содержание работы Флоровского, Н.А. Бердяев пришел к
выводу, что этот труд, если оценивать его по содержанию, должен был бы называться «Беспутья Русского Богословия». Действительно, при всем огромном количестве авторов XIX в., рассмотренных в книге, только немногие
(например, А.С. Хомяков, митрополит Филарет) получают положительную
оценку автора. Признавая за отдельными авторами талант и способности,
Флоровский оценивал все реалии русского православия критериями и установками принятой им святоотеческой или византийской нормативности, которую он считал единственно православной.
В этом русле представляют интерес рассуждения о русской культуре
Е.Н. Трубецкого. «Помнится, – писал он, – в начале восьмидесятых годов
молодые люди моего поколения не видели пятен в “Руслане”, слушали с энтузиазмом “Жизнь за царя” и испытывали восторг от ранних произведений
Чайковского. А теперь постыло почти все, что тогда радовало. В “Руслане”
многое представляется нам окончательно устаревшим. “Народ” в “Жизни за
царя” кажется нам уже не крестьянами, а пейзанами; а в мнимо народных
мотивах ранних произведений Чайковского слышится невыносимая для уха
фальшь. Добрая треть, если не половина нашей национальной музыки состоит из увядших мотивов, которые теперь невозможно слушать. Мотивы
эти, очевидно, отражают собою какие-то давно пережитые национальные
иллюзии, которые современному образованному человеку совершенно чужды. То же явление замечается и в других сферах национального творчества,
в особенности же в области мысли. Здесь тоже есть своя “музыка прошлого”,
которая не имеет будущего, свои увядшие мотивы, окончательно неприемлемые для современного уха» [215, с. 333–334].
Комментируя такие и подобные им высказывания, специалист по истории
русской церкви А.В. Карташов писал: «Ни одному из христианских европейских народов не свойственны соблазны такого самоотрицания, как русским.
Если это и не тотальное отрицание, как у Чаадаева, то откровенное, при случае, подчеркивание нашей отсталости, слабости, как бы нашей качественной
от природы второстепенности. Этот очень старомодный “европеизм” не изжит еще ни в наших, уже сходящих со сцены поколениях, ни в нашей молодежи, вырастающей в эмигрантском отрыве от России» [90, с. 7].
Вторя Карташову, С.Л. Франк в письме к Г.П. Федотову от 27 июня 1949 г.,
соглашаясь с позицией адресата, изложенной в статье «Народ и власть», которая получила довольно заметный резонанс среди представителей русского
зарубежья, писал: «Я думаю, что Вы несколько преувеличиваете грехи старой
России. Они бесспорны, но в их оценке Вы, мне кажется, вопреки общему
тону Вашей мысли, слишком следуете старому радикальному шаблону»
[240, с. 100].
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]