Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Социология искусства. Хрестоматия

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
Глава IV
Русская социология искусства первой половины XX века
33
Фриче В.М. Социология искусства
за и вывоза. <…> Производство художественных произведений на рынок имело свои разно образные последствия и для художников, и для искусства. Как в Голландии XVII в. замечалось несомненное
бы из аукционов, когда распродавались картины, не продан ные художником, наряду с приготовленными для продажи, так и в Ев­ропе XIX—XX вв. налицо несомненное перепро изводство как ху­дожественных произведений, так и самих художников. <…>
Необходимость работать на рынок имела еще и то отри-
цательное для искусства последствие, что художники часто рабо­тали наспех, подлаживались под невысокие вкусы «чу ждого соб­ственно художественных интересов населения боль ших городов», стремились победить своих конкурентов «оригинальностью» и
эксцентричностью...
Производство художественных произведений на рынок имело своим последствием не только перепроизводство худо­жественных произведений, немыслимое в обществах, где вся кое производство, в том числе и художественное, соверша лось по заказу, и не только вообще ухудшение производи мых ценностей,
чему мешали в феодальном и дворцовом искусстве вкус потреби­теля, а в ремесленных организа циях — связь художника с ремес-
лом, но и еще одно отри цательное явление.
В эпохи господства ремесла и ремесленного производ-
ства все предметы обихода делались на продолжительное время,
и прочность ценилась в них больше новизны. Отсюда вообще зна-
чительная устойчивость и некоторый консерва тизм общественных
вкусов. Как вся жизнь, так и «мода» на предметы отличалась ма­лой подвижностью. Устойчивыми были в эти эпохи и эстетически­художественные вкусы. Художественные направления или стили держались десяти летиями. Даже в первой половине XIX в., когда капи тализм еще не вполне преобразовал производство и жизнь, в искусстве сменили друг друга только два, много три художествен­ных направления: классицизм, романтизм, реализм.
Иное дело, когда производство совершается на рынок. Предметы обихода меняют свой облик часто и быстро. «Моды, напр., дамских платьев в течение одного сезона меняются четы­ре-пять раз». Эта быстрая смена «моды» объясняется вообще нер­возностью и лихорадочностью городской жизни, а также и тем
обстоятельством, с одной стороны, что предприниматели, конку-
рируя на рынке между собой, стремятся новизной при влечь поку­пателя, а с другой стороны, тем, что едва по явилась данная мода в высшем слое общества, как она уже обесценена (в глазах этих
слоев) тем, что низший слой так же присваивает ее себе. Возникает
дикая погоня за новыми формами, темп которой все ускоряется
413
Раздел II Русская
социология искусства
по мере совершенствования техники и обращения. Отсюда жажда быстрой смены, требование все новых, не изведанных еще впе-
чатлений. <…>
Такой же неустойчивостью и изменчивостью отличают-
ся, естественно, и художественные вкусы обще ственного человека
эпохи производства на рынок. В конце XIX и в начале XX в. заме-
чается в области искусства в самом деле «дикая погоня» за «но-
выми формами»: сменяют друг друга с лихорадочной быстротой импрессионизм, нео импрессионизм, кубизм, футуризм, конст­руктивизм, неоклас сицизм и т. д. Эпоха быстрой смены «стилей», вместе с тем не имеющая единого стиля!
Социология искусства. М., 2003.
414
Глава IV
Русская
социология искусства
первой половины
XX века
Шпет Г.Г.
Шпет Густав Густавович (1879 –1937) – русский философ, феноменолог, основа­тель герменевтики в России, один из создателей философии языка. В основу философских исследований бытия Шпетом было положено изучение культуры, социального бытия, наиболее полным и окончательным выражением которого, по его мнению, является искусство. Он считал, что именно в искусстве соединяются действительность и наука, разорванные в процессе познания. Так что философия искусства становится философией «предельного бытия». Шпет доказывал, что будущее не только искусства, но и науки – в межкультурном вза­имодействии, на базе которого и будет сформировано новое понимание, новое качество и науки, и культуры, и жизни. Именно с этой точки зрения и рассматривал Г. Г . Шпет роль искусства в формиро­вании личности. Он считал, что искусство представляет собой специфический вид знания, особенности которого связаны с его эмоциональной первичностью. Пере­дача в искусстве определенного переживания позволяет сформировать новое по­нятие, которое основывается на сотворчестве с автором, вызывающем на основе внешних экспрессивных форм произведения сопереживание, сочувствие. Воздействие художественных произведений в процессе становления культурно­го сознания связано с тем, что одновременно происходит как восприятие (пер­цепция) этих произведений, так и их означение, сигнификация. Таким образом, при взаимодействии с произведением зритель (слушатель) не только восприни­мает его форму, но и стремится расшифровать ее значение и смысл, т. е. зритель (слушатель) познает произведение как определенный знак, имеющий свойст­венное данной культуре значение. Таким образом, искусство – это процесс не только чистого познания, но и возникновения отношения, переживания данной формы не как отвлеченного, объективного эталона, но как символа, имеющего субъективный смысл.
Эстетические фрагменты
Едва ли найдется какой-нибудь предмет научного и
философского внимания — кроме точнейших: арифме тики и
геометрии,— где бы так бессмысленно и некраси во било в гла­за противоречие между названием и сущно стью, как в эстетике.
Стоит сказать себе, что эстетика имеет дело с красотою, т. е. с иде-
ею, чтобы почувство вать, что эстетике нет дела до музыки. Му­зыка — колы бельное имя всякого художественного искусства — в эсте тике делает эстетику насквозь чувственной, почти животно-
415
IV.34
Раздел II Русская
социология искусства
чувственной, безыдейною, насильно чувственною. С этим, пожа-
луй, можно было бы помириться, если бы можно было рискнуть назвать все чувственное, без всяко го исключения и ограничения, безобразным. Стало бы по нятно, как оно может быть предметом эстетики рядом с красотою. Но кто теперь решится на это — в наше время благоразумных определений и гигиенических наименова­ний? Бесчувственных не осталось ни одного — ни среди иудеев, ни
среди христиан, ни среди мусульман.
Сказать, что эстетика не случайно носит свое имя,— зна­чит изгнать из эстетики поэзию. Для этого, пожалуй, не нужно ни смелости, ни решительности. Нужна, может быть, чуткость? Этим
мы преизбыточествуем. Нужно мальчишество? Столичные маль-
чики громко заявляют о своем существовании. И так ли они глупы,
как их изоб ражают?
Чем больше вдумываться в «идею» поэтического тво-
рения, тем меньше от нее останется. В итоге — всегда ка кой-то
сухой комочек, нимало не заслуживающий имени идеи. Остается
один сюжетовый каркас, если и вызыва ющий какие-либо связан­ные с эстетикою переживания, то разве только несносное чувство банальности. Но не эстетика разъедает идейность сюжета, а само рассужде ние, счет и расчет. <…>
Здравый смысл знает, что пред мет эстетики — искусство. Здравый смысл все знает. Но, как установлено было во времена до нас, здравый смысл не все понимает — он понимает только то,
что здраво. А здравое искусство — все равно что тупой меч: можно
колоть дрова и убить исподтишка, но нельзя рыцарски биться с равнорожденным другом.
Искусством ведает искусствоведение. И ничего нет обид­ного в том, что такая наука существует. ука о нем. И если эта наука приходит к ито гу, что искусство изу-
чается не только эстетикою и не только эстетически, то это надо
принять. Это значит, что, когда эстетика изучает искусство, она делает это под сво им углом зрения. В предмете «искусство» есть
нечто
эсте тическое. Но не может же положительная и серьезная на ука поучать эстетику тому, что есть эстетическое. Ничего обид­ного в этом положении вещей нет, грустно только, что без ответа висит вопрос: где матернее лоно этой на уки? Грустно, потому что
совестно скрупулезно сказать: в подвале, за зашлепанным улич-
ною грязью окном, там — в гнилом отрепье, в стыдном небреже­нии мать — Философия искусства.
Для науки предмет ее — маска на балу, аноним, био графия без собственного имени, отчества и дедовства ге роя. Наука может рассказать о своем предмете мало, мно го, все, но одного она ни­когда не знает и существенно знать не может — что такое ее предмет,
Было
искус ство; и
есть
на-
416
Глава IV
Русская социология искусства первой половины XX века
34
Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты
его имя, отчество и семейство. Они — в запечатанном конверте, ко­торый хранится под тряпьем Философии. Искусствоведе ние — это одно, а философия искусства — совсем другое. <…>
Диалек тика сознания, сознающего и разумеющего смысл в игре и жизни искусства, в его беге через площади и рынки, в его прибежище в дворцах и трактирах, в чувственном осуществлении идеи,— эстетика не качающаяся, а стреми тельная, сама — искусст­во и творчество, осуществляющее смыслы.
Между ведением и сознанием, между знанием и сове стью втирается оценка, между искусством и эстети кою — критика. Она не
творит, не знает, не сознает, она только оценивает. Идеальный кри­тик — автоматический прибор, весы, чувствительный бесчувствен-
ный аппарат. Только фальшивый критик — живое существо. Критик должен бы, как судья, изучить закон и уметь его приме нить, подав­ляя страстное и нетерпеливое сердце, защи щая закон и право, но не интересы человека, внушая пра восознание, но не благородство.
Установленного закона нет для судьи линчующего, судьи по совес­ти. Критик то гда не автомат, когда судит по закону Линча и сам же осу ществляет приговор: бессовестный приговор совести.
Иными словами: критика есть суд толпы, безотчетный, безответственный, немотивированный. Критик — палач при безза­конном суде. Критика — публичная казнь, как уединение было само­убийством. Но от уединения есть спасение в самом себе, публичная казнь — бесчестье казня щего, падающее на доброе имя казнимого.
За искусством забывается в эстетике «природа»… «При­рода» должна пе рестать как она
представляется
быть
естественною вещью, подобно тому,
чувственному сознанию неидеальною воз-
можностью. Коротко: «природа» приобретает всякий смысл, в том
числе и эстетический, как и все на свете, только в контексте — в
контексте культуры. Природа для эстетики — фикция, ибо и куль-
тура для эстетики — не ре альность. Эстетика не познает, а созер-
цает и фантазирует. Прекрасная культура — фиктивна; фиктивная культура — эстетична.
К этому же выводу можно прийти путем самого ба нального
силлогизма… Только искусственная природа может быть красивою
природою. Зато, как музыка, природа может раздражать и тешить нервы, сохраняя в себе все свое естественное безобразие.
* * *
<…> В искусстве есть степени: от учащегося до научивше­гося, до мастера. Дилетантизм — вне этих степеней; мастерство и дилетантизм — контрадикторны. <…> Только со всем знакомый и ничего не уме ющий <…>— дилетантизм мог породить самую вздор­ную во всемирной культуре идею
синтеза искусств
. Лишь теосо-
417
Раздел II Русская
социология искусства
фия, синтез религий, есть пошлый вздор, рав ный этому. Искусст­во — как и религия — характерно, ис кусство — типично, искусство
— стильно, искусство — еди нично, искусство — индивидуально,
искусство — аристо кратично — и вдруг, «синтез»! Значит, искусст­во должно быть схематично, чертежно, кристаллографично? Над этим не ломает головы развлекающийся любовью к ис кусствам. И в самом деле, какое развлечение: на одной площадке Данте, Эс­хил, Бетховен, Леонардо и Пракситель! Лучше бы: турецкий бара­бан, осел, Гёте и сам меч тательный дилетант — но, к сожалению, не поможет, ре шительно не поможет...
Но если дилетанты виновны в том, что такой рассудоч но­головной ублюдок, как «синтез искусств», появился на свет, то не одни уж дилетанты виною тому, что этот не-благороднорожден­ный и неаппетитный субъект получил доступ в эстетическое обще-
ство… Поражает один факт. Ведь картина на станке, пар титура на
пюпитре, рукопись на письменном столе — все-таки еще не реаль­ность. Мало ли какие бывают «слу чаи»: пожар, революция, пло­хой характер, прогрессивный паралич, злая воля — не один Гоголь жег свои рукописи. Картина идет на выставку, рукопись — в печать. Зачем? — Чтобы реализоваться, осуществиться на деле.
Для искусства это и значит найти «применение», «при ло­жение». Другой пользы из творчества красоты извлечь нельзя. Когда в публичный дом перевели из храма и дворца музыку, живопись, поэзию, когда театры из всенародного празднества превратили в ежедневно откры тую кассу, искусство лишилось своего «примене­ния». Те перешние пинакотеки, лувры, национальные музеи, вооб­ще «Третьяковки» пошли на службу к педагогике. Как будто можно
скрыть за этим безвкусие и государственное поощрение накопле-
ния в одном сарае — как вин в винных погребах — продуктов худо­жественного творчества, не на шедших себе «применения» или, еще хуже, изъятых из «применения», «национализированных».
То же относится к томикам поэтов в публичных би­блиотеках и к музыке в музыкальных залах консервато рий. Везде и всюду консерватории — склады ломаного же леза. Недаром они
содержатся на государственный и об щественный счет, вообще «со-
держатся». «Свободная» кон серватория не просуществовала бы и пяти минут — была бы расхищена для «применения». Что бы сказа­ли старые мастера, если бы им предложили писать картину не для храма, не для дворца, не для home — а, а... для музея об щественного или для «частной» коллекции? Теперь пи шут... Получается искусст­во не к вновь: Рескины, Моррисы, кустари, «художественная промышлен­ность». Но от искусства до кустарничества — расстояние примерно
такое же, как от благородства до благонравия. В конце концов, в
месту
, а «вообще себе». Нашли было путь к «применению»
418
Глава IV
Русская социология искусства первой половины XX века
34
Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты
обе стороны прав художник, сам немало прокормив ший кустарей: «Раб «художественной промышленности» настолько же нелеп и
жалок, насколько некультурен ху дожник, затворивший себе все двери выявлений творчест ва, кроме холста или глины» (Рерих). Но
сердиться здесь не на что:
промышленный стиль
— такая же исто­рическая необходимость, какою некогда был стиль «мещанский»: с цветочками и стишками на голубеньких подвязочках.
В итоге, как жизненный силлогизм самого искусства за­ключение дилетантизма о синтезе искусств: большой публичный дом, на стенах «вообще себе» картины, с «во обще себе» эстрад несутся звуки ораторий, симфоний, бо евого марша, поэты чита­ют стихи, актеры воспроизводят самих зрителей, синтетических
фантазеров... Можно бы ло бы ограничиться одними последними
для выполнения «синтеза»: оперную залу наполнить «соответст­вующими» звукам «световыми эффектами»; пожалуй, еще и вне­эсте тическими раздражителями, вроде запахов, осязательных, те­пловых, желудочных и др. возбудителей!.. Но пьяная идея
такого
синтеза — в противовес вышепредложенной «площадке», — если
бы была высказана, едва ли бы имела методологическое значение,
а не только симптоматиче ское — для психопатологии.
Не припоминается, кто недавно, ужаснувшись перед нелепостью «общего синтеза» искусств, заявлял, что без всякого
синтеза роль синтеза выполняет
поэзия
… Если живописец подума­ет, он вынужден будет сказать то же о живописи, музыкант — о му­зыке. И везде философствующий эстетик должен добавлять: «без всякого синтеза», ибо структур ность каждого искусства, каждого художественного про изведения, т. е. органичность его строения, есть признак конкретности эстетических объектов, но отнюдь не
син тетичности. Структура потому только структура, что каж дая ее часть есть также индивидуальная часть, а не «сторо на», не «ка­чество», вообще не субъект отвлеченной катего ричности. «Син­тез» поэзии имеет только то «преимуще ство», что он есть синтез слова, самый напряженный и са мый конденсированный. Только в структуре слова налицо
все
конструктивные «части» эстетического предмета. В му зыке отщепляется смысл, в живописи, скульптуре затем няется уразумеваемый предмет (слишком выступают «на­зываемые» вещи).
Искусство насквозь конкретно — конкретно каждое во­площение его, каждый миг его, каждое творческое мгновение. Это для дилетанта невыносимо: как же со «всем» «познакомиться»?
Мастер, артист, художник, поэт — дробят. Их путь — от единичности к единственности. Долой синтезы, объ единения, един-
ства! Да здравствует разделение, диффе ренциация, разброд!
* * *
419
Раздел II Русская
социология искусства
Что искусство возникает из украшения, это — не толь ко ге­нетический факт, это также существенная функция искусства, раз искусство, так или иначе, целиком или ча стично, между прочим или всецело, представляет красо ту. Поэтому-то и бессмысленно, неодушевленно, бессуб станциально искусство «вообще себе». Но нельзя обра щать формулу, ибо это обращение есть извраще ние — нельзя сказать: всякое украшение есть искусство.
Украшение — только экспрессивность красоты, т. е. жест, мимика, слезы и улыбка, но еще не мысль, не идея.
Экспрессивность — вообще от избытка. Смысл, идея дол жны жить, т. е., во-первых, испытывать недостаток и по тому, во-вторых, воплощаться, выражаться. Красота — от потребнос-
ти выразить смысл... Потребность — пока она не успокоена —
беспокой ство, неутоленность. Творчество — беспокойная мука, по­ка не найдено выражение. <…>
Так и формула: искусство есть жизнь — для немногих все-таки верна. Извращенный крик: жизнь — искусство! Такие обращения-извращения повторяются: жизнь есть философия, жизнь есть поэзия. <…>
Жизнь — искусство, «создание» из жизни искусства. Жизнь даже величайшее из искусств — все это типическое дека­дентство. Это знал падавший древний мир, знал ро мантизм — па­давшее христианство,— это слыхали недавно и мы от падавшего демократизма и натурализма — у каж дого в собственном архиве найдутся напоминания. Вне декадентства «искусство жизни» — фатовство и пошлость.
Если жизнь есть искусство, то искусства нет. Ибо укра­шение должно быть украшением чего-нибудь, а если оно не укра­шает жизни, то и оно не существует, и жизнь — истязание. А укра­шать украшение — своего ро да aesthetical insanity.
Художественное создание — хотят того или не хотят де­каденты — входит в жизнь как факт. С этим ничего да же и поде­лать нельзя. Художественное произведение, вошедши как факт в жизнь, уже и не может не быть жиз нью. Хотят же другого. Хотят,
чтобы то, что не может быть, перешло в то, что есть, что не может
не быть. Но это и есть возвращение к неукрашенной жизни, при­род ной, животной,— прекрасной только в некоторых редких слу-
чаях игры и безобразия природы. Тут почти всегда вместо золота
— горсть глиняных черепков.
* * *
Искусство не есть жизнь, и философия не есть жизнь. Никакого логического вывода из этих отрицаний сделать нельзя. Но если всмотреться в смысл этих отрицаний, то их положитель-
420
Глава IV
Русская социология искусства первой половины XX века
34
Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты
ное значение раскрывается скоро. Жизнь есть только материал и искусства, и философии, следова тельно, жизнь есть только от­влеченность. Философия же — последняя, конечная в задании и бесконечная в ре альном осуществлении конкретность; искусство — именно потому, что оно искусство, а не уже-бытие, творчество, а не созданность — есть предпоследняя, но все же сквоз ная конк­ретность. Философия может быть предпослед нею конкретностью, и тогда она — искусство, а искусство, проницающее последнюю конкретность, есть уже фило софия. Так, искусство как философия есть философия как искусство — и следовательно, пролом в стене между искусством и философией.
Философия есть искусство, и искусство есть филосо фия — две истины, вовсе не получающиеся путем взаим ного формаль­ного обращения. Оба утверждения реально независимы и само­бытны. Философия есть искусство как высшее мастерство мысли,
творчество красоты в мыс ли — величайшее творение… Философия
есть искусство, т. е. она начинает существовать «без пользы», без задания, «чисто», — в край нем случае, разве лишь в украшающем
«применении».
Теперь искусства — органы философии. Тут особенно ясно видно бессмыслие синтеза искусств: что такое «син тез» рук, ног и головы? — Кровавая каша из мышц, нервов, костей. Но что такое живопись в поэзии, поэзия в музыке и т. п.? — То же, что ходить на руках, обнимать ногами, целовать теменем... Цирковой фокус, если говорят все рьез. В действительности — лишь метафора. Столько же
общего между музыкальностью поэзии, изобразительно стью и ос-
мысленностью музыки, поэтичностью карти ны — сколько его вооб­ще между произвольно подобран ными омонимами, между часом грозным и часом попо лудни, между талантом, зарытым в землю, и
талантом гробокопателя, между гробокопателем и клоуном.
Смешным делом занимается модерн-поэтика, перено ся в поэзию музыкальные аналогии. Только при готтен тотском дво­ре можно было бы исполнять музыкальную пьесу, написанную по правилам Буало, Батте и Брюсова. Поэзия как «синтез» музыки и
смысла есть синтез паути ны и меда. Как может смысл делать му-
зыку? Смысл не делает музыки — музыка убивает смысл — тон ка­лечит по эзию. <…>
Искусства — органы философии; философия нуждает ся не только в голове, также и в руках, глазах и в ухе, что бы осязать, видеть, слышать. Пора перестать ходить на го лове и аплодировать
(футуризму) ушами!
В кн.: Шпет Г.Г.
Сочинения. М., 1989.
421
Раздел II Русская
социология искусства
Вейдле В.В.
Вейдле Владимир Васильевич (1895–1979) – русский историк искусства, куль­туролог, писатель, с 1924 года работал во Франции. Центральной темой научных размышлений Вейдле была христианская культура. Вера в подлинное бытие творимого, его жизненность («живые лица») составляет суть художественного творчества. Когда эта вера ослабевает, на смену творчеству приходит техника, а «лица» в искусстве уступают место «типам». Вейдле доказы­вал, что ценность художественного произведения определяется не его эстетичес­кими достоинствами (его формой), а содержащимся в нем «сообщением», кото­рое не может быть выражено обычной речью и воплощается только в эстетически совершенной форме.
IV.35
Умирание искусства
Есть три ступени исторических катаклизмов (и, быть мо жет, три разных слоя исторической жизни вообще); нель зя их ясней определить, чем исходя из их отношения к искусству. Одни — революции, войны, иноземные наше ствия, переселения народов, события, о которых про странно повествуют летописи всех времен, — нередко выражаются в искусстве, то есть постав­ляют ему тему и материал, но если отражаются на нем, то лишь в виде самого грубого, насильственного вмешательства в его судь­бу: могут убить его, но переродить не могут. Другие глубже; сов­ременники их не замечают и лишь с трудом догадываются о них историки; в искусстве вызывают они изменения стиля, колебания вкусов и манер, перерыв или столкновение традиций; ими опре­деляется конкрет ный облик художественного творчества в каждую
следу ющую за ними эпоху. Но лишь на последней ступени, в са-
мой глубине, возможна историческая катастрофа, сов падающая
с катастрофой самого искусства, трагедия, не только отраженная
искусством или выраженная в нем, но и соприродная его собст­венной трагедии; только здесь возможен разлад, проникающий в самую сердцевину ху дожественного творчества, разрушающий вечные его ос новы, — разлад смысла и форм, души и тела в искус-
стве, разлад личности и таланта в жизни, в судьбе художника.
422
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]