Российская деревня в условиях индустриальной модернизации

Хотя к 1927 г. общий уровень сельскохозяйственного производ­ства в стране возрос, его товарная продукция по-прежнему по ко­личественным показателям заметно уступала товарности сельского хозяйства дореволюционной России. Данный факт отражал возмож­ности крестьянских хозяйств натурально-потребительского типа, со­ставлявших основу нэповской деревни (см. табл. 10–11).

Зависимость темпов индустриализации страны от товарности сельского хозяйства и его общего уровня развития хорошо осознава­лась специалистами профильных наркоматов, которым было поруче­но заниматься данной проблемой. Например, замнаркомфина СССР М. И. Фрумкин в своих письмах в Политбюро ЦК ВКП(б) в 1928 г. оценил как застой состояние сельского хозяйства страны, указывая, что это тормозит возможность «еще большего развития» индустрии, «режет» экспорт и резервы, создает «неблагоприятную политическую обстановку внутри страны» и осложняет ее «внешнее положение»2. Он отметил, что «отставание» сельского хозяйства «равносильно де­градации», и резюмировал, что «при нехватке с.-х. продуктов всякий миллион пудов, от какой бы группы он ни шел, укрепляет диктатуру пролетариата, индустриализацию», а «всякий потерянный пуд хлеба ослабляет» советскую власть3.

Тем не менее новый курс аграрной политики вызвал в советской деревне рост социальной напряженности, появление антигородских и пораженческих настроений, движения за крестьянский союз, поро­дил раскол среди крестьян на активных противников и сторонников власти, противостояние между ними на выборах в сельсоветы, в ходе землеустроительной, налоговой и хлебозаготовительной кампаний, вплоть до применения насилия.

В 1927 г. ситуация принципиально изменилась из-за искусственно раздутой властью «военной опасности». Имея опыт Первой мировой и Гражданской войн, крестьяне всерьез восприняли ее и предприня­ли обычные в таких случаях меры. Ошибочное снижение ранее повы­шенных заготовительных цен на хлеб в сентябре 1927 г. еще больше отбили у них охоту в условиях сохранения угрозы войны продавать хлеб государству. Предпочтение отдавалось частным заготовителям, предлагавшим более выгодные цены. Основную ответственность за подобный поворот событий несет власть, своими действиями усугу­бившая кризис хлебозаготовок. При этом вопрос о наличии у кре­стьян «невидимых хлебных запасов», больших или меньших, не имел значения. Последние в принципе не желали сдавать хлеб государству себе в убыток, да еще накануне возможной войны. Поэтому их не вол­новали размеры установленных планов хлебозаготовок.

В декабре 1927 г. состоялся XV съезд ВКП(б). Он проходил в условиях нарастающего кризиса хлебозаготовок из-за нежелания крестьян продавать государству хлеб по низким закупочным ценам. Хотя в советской историографии его было принято считать съездом, взявшим курс на сплошную коллективизацию крестьянских хо­зяйств, в действительности он таковым не являлся. На съезде речь шла лишь о «всемерной поддержке» ростков «общественного сель­скохозяйственного труда» на основе «дальнейшего кооперирования крестьянства» и постепенного перехода «распыленных крестьянских хозяйств на рельсы крупного производства»1. При этом съезд «выска­зался» против каких бы то ни было мер административного воздей­ствия и принуждения по отношению к крестьянству. В его решени­ях подчеркивалось, что переход к коллективному хозяйству «может происходить только при согласии на это со стороны трудящихся крестьян»2. Съездом не устанавливались сроки и темпы коллекти­визации. Весной 1928 г. Наркомзем РСФСР и Колхозцентр РСФСР составили проект пятилетнего плана коллективизации крестьянских хозяйств, согласно которому к концу пятилетки, то есть к 1933 г., предполагалось вовлечь в колхозы 1,1 млн хозяйств (4 %). Летом 1928 г. Союз союзов сельскохозяйственной кооперации эти цифры увеличил до 3 млн (12 %). Весной 1929 г. в утвержденном пятилетнем плане уровень коллективизации достиг максимума – 4–4,5 млн хо­зяйств, то есть 16–18 % общего числа крестьянских хозяйств3. Таким образом, в 1927 – первой половине 1929 г. сталинское руководство коллективизацию насильственными мерами не планировало, а курс на нее брал начало из практики хлебозаготовок 1927–1929 гг.

В основе подобных планов, в том числе и сталинской группировки в коммунистической партии, лежало стойкое убеждение во враждеб­ности и антигосударственном настрое зажиточной части советской де­ревни, не желавшей войти в трудное положение страны и пожертвовать своими личными интересами во имя государственных. Проявлялось это, по мнению советских и партийных деятелей, в сокрытии имевших­ся запасов хлеба, полученных благодаря нэпу, создавшему зажиточ­ным, кулацким хозяйствам благоприятные условия для обогащения.

О завышении оценок крестьянских запасов хлеба неоднократно говорил член президиума Госплана СССР П. И. Попов, в том чис­ле и после снятия его с должности управляющего ЦСУ за данную позицию. В частности, 9 ноября 1928 г. на коллегии ЦСУ СССР в докладе «Конъюнктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» он заявлял по поводу «наших знаний о невидимых запасах»: «Эти невидимые запасы были в прошлом году одним из аргументов для очень многих мероприятий. В 1926/27 г. мы определили запасы к концу года в 721 млн [пуд.]. В 1927/28 г. мы установили запасы в 896 млн – 900 млн [пуд.]. Таким образом, когда мы подошли к ново­му хозяйственному году, мы оперировали запасами в 900 млн [пуд.] и весь наш хозяйственный план строили при учете этого обстоятель­ства. Но вот заготовки, с одной стороны, сельскохозяйственный на­лог – с другой стороны, поставили вопрос о проверке этих запасов, и, как вам известно, 107 статья показала, что этих запасов нет. Тогда Экспертный совет приступил к переработке, и оказалось по его рас­четам, что в прошлом году запасов было не 900 млн, а 529 млн [пуд.], 896 [млн пуд.] и 529 [млн пуд.], а в этом году 561 [млн пуд.]. Таким образом, наши знания весьма условны по зерновой продукции и со­вершенно преувеличены – на 350 млн [пуд.] в отношении запасов и не могут, конечно, способствовать правильной линии хозяйственной политики. Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был неверен и преувеличен. И это не значит, что я говорю об этом после того, что случилось. Я об этом говорил раньше. Я систематически с 1926 г. говорил в Экспертном совете о преувеличении валовой про­дукции и запасов»1.

Хотя и в том, и в другом случаях налицо явная политизация и конъюнктурный подход, все же нельзя отрицать противодействия основной массы крестьянства хлебозаготовкам в 1927 г. Крестьяне,