По русскому и скандинавскому северу

Я получил на память со станции раковину.

Это сочинение написано в весьма неблагоприятном для монастыря тоне. В Архангельске я не мог найти этой книги. Видно, ее туда не допускают.

Ее основали здешний покойный настоятель Миле­тий и петербургский профессор Вагнер.

В то время, о котором здесь идет речь, станция испы­тывала на себе различные доказательства несочувствия. Например, ей не позволяли вывешивать флаг, как это практиковалось раньше, и т. п. Новый настоятель, вы­шедший и сам из подпасков, как рассказывали, считался хорошим хозяином, начальником-практиком, но не по­клонником науки. И недоброжелательство к ней и к био­логической станции так и сквозило там во всех осталь-

ных людях

Вечером того же дня удалось съездить на остров Муксалму, где находится монастырский скотный двор.

Чайки орут, клохчут, лают по-собачьи все дни и ночи напролет, летая без устали взад и вперед. Не спят и осталь­ные птицы. Ночи ведь светлы, как наши сумерки.

Я и мои два педагога порешили еще с самого начала не осматривать всех второстепенных здешних окрестно­стей. Все они были довольно похожи друг на друга. Мы оглядели лишь еще кое-какие подробности в главной обители. Видели стену с отмеченными на ней местами, куда ударяли некогда английские ядра. Осмотрели и старую гостиницу, пробитую ими насквозь, и т. п.

Вечером вологжанки просили нас пройтись до од­ной, недалеко отстоящей от монастыря церкви, именно до Живоносного источника, или Иисуса Сидящего. Мои педагоги окончательно задичились дам и отказались от совместной прогулки. Мы отправились впятером: я, ка­занец да три вышеозначенные вологжанки. В это время в монастыре шла предпраздничная почти пятичасовая всенощная. По дороге мы развлекались красивыми вида­ми и интересными растениями, болтали и шутили. Под конец мы даже начали петь и перекликаться, разбредясь по пути. То тут, то там пролетали утки, гагары, либо они проплывали по озеркам, оставляя на воде за собою кру­тящиеся серебряные струйки.

Подвигаясь таким образом, мы как-то забыли, к ка­кому месту тоски и печали мы приближались. Храм Жи­воносного Источника связан с воспоминаниями о много­страдальной, светлой личности митрополита Филиппа. Мы перестали петь и перекликаться a la tirolienne, лишь подойдя к ограде, когда вдруг в кельях отворилось окно, другое окно и быстро опять захлопнулось. Это мы разбу­дили спящих монахов. Тогда нам вдруг стало стыдно сво­его слишком веселого настроения.

Мы посмотрели в запертый храм. Там виднелась оде­тая статуя Спасителя в сидячем положении. И нам каза­лось, как будто Он плакал. Около храма мы увидели де­ревянную часовенку (кажется, из лиственницы), в которую любил уединяться для молитвы св. Филипп.

в этот ад пыток, казней, всякой неправды, разврата и ор­гий. Страшился он увидеть все это воочию. Чуял, что не перенесет всех московских ужасов и погибнет. Между тем свирепый Иоанн IV, друг его детства, звал настой­чиво его туда. Зачем? Конечно, до его темной души до­ходили вести о непорочном праведнике, когда-то боя­рине Колычеве и друге свирепого царя. Хотел ли он вблизи него и сам очиститься или же скорее жаждал только осквернить, омрачить и это ясное, светлое суще­ствование, казавшееся ему, конечно, укором.

Невольно вспоминалась нам и страшная, мучитель­ная смерть св. Филиппа, которого в тюрьме за молитвою задушил своими проклятыми, окровавленными руками не человек и даже не зверь, а Малюта Скуратов — этот позор царя Иоанна, это пятно на человеческом роде.

Мы шли тихо и молчаливо домой. Стало клонить ко сну.

Сегодня утром второй монастырский пароход «Ми­хаил» привез еще целую партию богомольцев. Это так­же по преимуществу толпа крестьян. Говорят, с прибли­жением страдной поры число богомольцев сильно сокращается и доходит к осени до своего минимума.

Пассажиры делились своими впечатлениями, выне­сенными из монастыря. И далеко не все от них были в восторге.

Наш старый знакомец, отец Николай, эконом паро­хода, пронизывавший пассажиров своим подозритель­ным взглядом, жаловался теперь, уже весьма откровен­но, на свое положение и оброшенность у начальства. Казалось, он хотел наконец хоть как-нибудь нас тронуть и вызвать на подаяние, потеряв всякое терпение перед нашей нещедростью.