Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
дим. С ловкостью опытных трамвайных бойцов мы протиснулись вперед. Перед нами оказалось только три джентльмена.
Это были седоватые и весьма почтенные господа.
Час приема уже наступил, а журналистов все не пускали. Тогда седоватые джентльмены — сперва тихо,
а потом громче — стали стучать в дверь. Они стучались
к Президенту Соединенных Штатов, как стучится помощник режиссера к артисту, напоминая ему о выходе.
Стучали со смехом, но все-таки стучали.
Наконец дверь открылась, и журналисты, толкая друг
друга, устремились вперед. Мы побежали вместе со всеми. Кавалькада пронеслась по коридору, потом миновала
большую пустую комнату. В этом месте мы легко обо шли
тяжело дышавших седовласых джентльменов и в следующую комнату вбежали первыми.
Перед нами, в глубине круглого кабинета, на стенах
которого висели старинные литографии, изображающие
миссисипские пароходы, а в маленьких нишах стояли
модели фрегатов, за письменным столом средней величины, с дымящейся сигарой в руке и в чеховском пенсне
на большом красивом носу, сидел Франклин Рузвельт,
Президент Соединенных Штатов Америки. За его спиной
сверкали звезды и полосы двух национальных флагов.
Начались вопросы. Корреспонденты спрашивали,
президент отвечал.
Весь этот обряд, конечно, несколько условен. Всем известно, что никаких особенных тайн президент журналистам не раскроет. На некоторые вопросы президент
отвечал серьезно и довольно пространно, от некоторых
отшучивался (это не так легко — отшучиваться дважды
в неделю от сотни напористых журналистов), на некоторые отвечал, что поговорит об этом и следующий раз.
Красивое большое лицо Рузвельт выглядело утомленным. Только вчера Верховный суд отменил «ААА» — рузвельтовское мероприятие, регулировавшее фермерские
посевы и являвшееся одним из стержней его программы.
491
Вопросы и ответы заняли полчаса. Когда наступила
пауза, президент вопросительно посмотрел на собравшихся. Это было понято как сигнал к общему отступлению.
Раздалось нестройное: «Гуд бай, мистер президент!» —
и все ушли. А мистер президент остался один в своем круглом кабинете, среди фрегатов и звездных флагов.
Миллионы людей, старых и молодых, которые составляют великий американский народ, честный, шумливый,
талантливый, трудолюбивый и немножко чересчур уважающий деньги, по конституции могут сделать все —
они хозяева страны. Можно даже самого Моргана, самого Джона Пирпонта Моргана-младшего вызвать на допрос в сенатскую комиссию и грозно спросить его:
— Мистер Морган, не втянули ли вы Соединенные
Штаты в мировую войну из корыстных интересов своего
личного обогащения?
Спросить народ может. Но вот как мистер Морган отвечает — это мы слышали сами.
И на этот раз все было очень демократично.
Вход в зал, где заседала сенатская комиссия, был свободен. Опять вы были вольны делать с вашим пальто все,
что пожелаете, — класть его на пол, запихивать под стул,
на котором сидите.
В одном конце небольшого зала находились стулья, в другом — стол, за которым происходил допрос. Стол не был накрыт ни красным сукном, ни зеленым. Это был длинный полированный стол. Все было очень просто. Рядом со стулом
миллиардера лежал на полу его толстый, уже не новый портфель. Морган был окружен своими юристами и советчиками. Их было много, десятки людей. Седые и румяные, толстые и лысые или молодые, с пронзительными глазами, —
они были вооружены фактами, справками, документами,
фолиантами и папками. Вся эта банда моргановских молодцов чувствовала себя совершенно непринужденно.
Председательствовал сенатор Най, с худым вдохновенным, почти русским лицом. (К нему очень пошла бы
492
косоворотка.) Допрос вел сенатор Кларк, круглолицый
и веселый. Сразу было видно, что ему нравится допрашивать самого Джона Пирпонта Моргана-младшего.
«Младшему» было семьдесят лет. Это был громадный
и тучный старик в темном долгополом пиджаке. На апоплексическом затылке Моргана виднелся седой цыплячий пух. Морган был спокоен. Он знал, что ничего худого
с ним не приключится. Его спросят, он посмотрит на своих юристов, те бешено начнут копаться в книгах и подскажут ему ответ.
Это была удивительная картина. Несколько десятков
советчиков что-то шептали Моргану на ухо, подсовывали ему бумажки, подсказывали, помогали. Это не Морган
говорил — говорили его миллиарды. А когда в Америке
говорят деньги, они всегда говорят авторитетно. Ведь
есть в Америке любимая поговорка:
«Он выглядит как миллион долларов».
Действительно, миллион долларов выглядит очень
хорошо.
А Морган, в своем длинном темном пиджаке, похожий на старого толстого ворона, выглядел как несколько
миллиардов.
За вызов в сенатскую комиссию вызываемому полагаются суточные, нормальные казенные суточные на прокорм. Джон Пирпонт Морган-младший взял их. Он воспользовался всеми правами, которые дала ему демократическая конституция.
Морган получил все, что ему полагалось по конституции, даже немножко больше. А что получил народ?
На территории Соединенных Штатов Америки живет
сто двадцать миллионов человек.
Тринадцать миллионов из них уже много лет не имеют работы. Вместе с семьями это составляет четвертую
часть населения всей страны. А экономисты утверждают,
что на территории Соединенных Штатов сейчас, уже сегодня, можно было бы прокормить миллиард людей.
493
Глава 46
БЕСПОКОЙНАЯ ЖИЗНЬ
утешествие пришло к концу. За два месяца мы побы-
П
вали в двадцати пяти штатах и в нескольких сотнях
городов, мы дышали сухим воздухом пустынь и прерий,
перевалили через Скалистые горы, видели индейцев, беседовали с молодыми безработными, старыми капиталистами, радикальными интеллигентами, революционными рабочими, поэтами, писателями, инженерами. Мы осматривали заводы и парки, восхищались дорогами и мостами,
подымались на Сьерра-Неваду и спускались в Карлсбадские
пещеры. Мы проехали десять тысяч миль.
И в течение всего пути нас не покидала мысль о Со-
ветском Союзе.
На громадном расстоянии, отделяющем нас от советской земли, мы представляли ее себе с особенной чет костью.
Надо увидеть капиталистический мир, чтобы по-новому
оценить мир социализма. Все достоинства социалистического устройства нашей жизни, которые от ежедневного
соприкосновения с ними человек перестает замечать, на
расстоянии кажутся особенно значительными. Мы поняли
494
настроение Максима Горького, который, при ехав в Союз
после долгих лет жизни за границей, неустанно, изо дня
в день, повторял одно и то же: «Замечательное дело вы делаете, товарищи! Большое дело!»
Мы все время говорили о Советском Союзе, проводили параллели, делали сравнения. Мы заметили, что советские люди, которых мы часто встречали в Америке, одержимы теми же чувствами. Не было разговора, который
в конце концов не свелся бы к упоминанию о Союзе: «А у
нас то-то», «А у нас так-то», «Хорошо бы это ввести у нас»,
«Это у нас делают лучше», «Этого мы еще не умеем», «Это
мы уже освоили». Советские люди за границей — не просто путешественники, командированные инженеры или
дипломаты. Все это влюбленные, оторванные от предмета
своей любви и ежеминутно о нем вспоминающие. Это
особенный патриотизм, который не может быть понятен,
скажем, американцу. По всей вероятности, американец —
хороший патриот. И если его спросить, он искренне скажет, что любит свою страну, но при этом выяснится, что
он не любит Моргана, не знает и не хочет знать фамилии
людей, спроектировавших висячие мосты в СанФранциско, не интересуется тем, почему в Америке с каждым годом усиливается засуха, кто и зачем построил
Боулдер-дам, почему в Южных штатах линчуют негров
и почему он должен есть охлажденное мясо. Он скажет,
что любит свою страну. Но ему глубоко безразличны вопросы сельского хозяйства, так как он не сельский хозяин,
промышленности, так как он не промышленник, финансов, так как он не финансист, искусства, так как он не артист, и военные вопросы, так как он не военный. Он —
трудящийся человек, получает свои тридцать долларов
в неделю и плевать хотел на Вашингтон с его законами,
на Чикаго с его бандитами и на Нью-Йорк с его Уоллстритом. От своей страны он просит только одного —
оставить его в покое и не мешать ему слушать радио и ходить в кино. Вот когда он сделается безработным, тогда —
495
другое дело. Тогда он будет обо всем этом думать. Нет, он
не поймет, что такое патриотизм советского человека, который любит не юридическую родину, дающую только
права гражданства, а родину осязаемую, где ему принадлежат земля, заводы, магазины, банки, дредноуты, аэропланы, театры и книги, где он сам политик и хозяин всего.
Средний американец терпеть не может отвлеченных
разговоров и не касается далеких от него тем. Его интересует только то, что непосредственно связано с его домом,
автомобилем или ближайшими соседями. Жизнью страны он интересуется один раз в четыре года — во время
выборов нового президента.
Мы не утверждаем, что это отсутствие духовности
есть органическое свойство американского народа. Ведь
шли же когда-то северные армии освобождать негров
от рабства! Такими сделал людей капитализм, и он всемерно поддерживает в них эту духовную вялость. Страшны преступления американского капитализма, с удивительной ловкостью подсунувшего народу пошлейшее
кино, радио и еженедельное журнальное пойло и оставившего для себя Толстого, Ван Гога и Эйнштейна, но глубоко равнодушного к ним.
На свете, в сущности, есть лишь одно благородное
стремление человеческого ума — победить духовную и материальную нищету, сделать людей счастливыми. И те люди в Америке, которые поставили своей целью этого добиться — передовые рабочие, радикальные интеллигенты, — в лучшем случае считаются опасными чудаками, а в
худшем случае — врагами общества. Получалось так, что
даже косвенные борцы за счастье человечества — ученые,
изобретатели, строители — в Америке непопулярны. Они,
с их трудами, изобретениями и чудесными постройками,
остаются в тени, вся слава достается боксерам, бандитам
и кинозвездам. А в народе, который видит, что с увеличением числа машин жизнь становится не лучше, а хуже, существует даже ненависть к техническому прогрессу. Есть лю-
496
ди, готовые разбить машины, подобно тонущему человеку,
который в отчаянном желании выкарабкаться из воды хватает своего спасителя за горло и тащит его на дно.
Уже говорилось, что американец, несмотря на свою деловую активность, натура пассивная. Какому-нибудь Херсту
или голливудскому дельцу удается привести хороших, честных, работящих средних американцев к духовному уровню
дикаря. Однако даже эти всесильные люди не в состоянии
вырвать у народа мысль об улучшении жизни. Такая мысль
в Америке очень популярна. И вот большие и маленькие
Херсты убеждают своих читателей, что американцы — натуры особенные, что «революция — это форма правления,
возможная только за границей». А избирателю навязываются политические идеи, уровень которых не превышает
уровня средней голливудской картины. И такие идеи имеют
колоссальный успех.
Все эти политические идеи, которые должны облагодетельствовать американский народ, обязательно подаются в форме легкой арифметической задачи для учеников третьего класса. Для того чтобы понять идею, избирателю нужно взять только листок бумаги, карандаш,
сделать небольшое вычисление — и дело в шляпе. Собственно, все это не идеи, а трюки, годные лишь для рекламы. И о них не стоило бы упоминать, если бы ими
не были увлечены десятки миллионов американцев.
Как спасти Америку и улучшить жизнь?
Хью Лонг советует разделить богатства. На сцену выступают лист бумаги и карандаш. Избиратель, пыхтя,
складывает, умножает, вычитает и делит. Это страшно
интересное занятие. Ну, и молодчина этот Хью Лонг!
Каждый получит большую сумму! Люди так увлечены
этой начальной арифметикой, что совсем не думают
о том, как эти миллионы взять.
Как улучшить жизнь? Как спасти Америку?
Появляется новый гигант мысли, вроде Сократа или
Конфуция, врач мистер Таунсенд. Мысль, которая при-
497
шла в многодумную голову этого почтенного деятеля
медицины, где-нибудь в маленькой европейской стране
могла бы родиться только в психиатрической больнице,
в палате для тихих, вежливых и совершенно безнадежных больных. Но в Америке она имеет умопомрачающий успех. Тут даже не надо возиться с вычитаниями
и умножениями. Тут уж совсем просто. Каждый старик
и каждая старуха в Соединенных Штатах, достигшие шестидесяти лет, получат по двести долларов в месяц с обязательством эти доллары тратить. Тогда механически
увеличится торговля и механически исчезнет безработица. Все происходит механически!
Мы видели звуковую кинохронику собрания таунсендовского комитета под управлением самого мыслителя. Собрание началось с того, что мистер Таунсенд, тощий старик
с веснушчатым лицом, в очках и старомодном сюртуке, сделал небольшое сообщение о своем плане.
— Леди и джентльмены, — начал он, откашлявшись, —
я не спал многие ночи, пока придумывал свой план.
Если бы Марк Твен мог посмотреть на этого веснушчатого старичка, такого методичного, аккуратного и, вероятно, богобоязненного! Можно не сомневаться, что
именно такой старичок, придя из церковного мюзикхолла сестры Макферсон, взвешивается сам и взвешивает свою семью, чтобы высчитать, сколько пенни с живого
веса он должен заплатить через посредство уважаемой
сестры господу богу.
После мистера Таунсенда выступали наполнившие
зал старики и старухи. Они выходили на сцену и задавали вопросы, на которые мыслитель отвечал.
— Значит, выходит, я буду получать по двести долларов? — спрашивал старик.
— Да, если мой план пройдет, — твердо отвечал мыслитель.
— Каждый месяц?
— Каждый месяц.
498
— Ну, спасибо, — говорил старик.
И освобождал место для следующей за ним старухи.
— Скажите, мистер Таунсенд, — спрашивала она,
волнуясь, — нас тут два старика — я и мой муж. Неужели мы оба будем получать по двести долларов?
— Да, оба, — важно отвечал мыслитель.
— Значит, всего четыреста долларов?
— Совершенно верно, четыреста долларов.
— Я еще получаю семнадцать долларов пенсии. У меня ее не отнимут?
— Нет, вы будете получать и пенсию.
Старуха низко кланялась и уходила.
Когда мы уезжали из Америки, количество почитателей Таунсенда росло с пугающей быстротой. Уже ни один
политический деятель не осмеливался накануне выборов
выступить против гениального доктора.
Но американские капиталисты понимают, что кинокартин, радиопередач, рассказов в еженедельниках, плакатов о революции, «которой в Америке не может быть»,
церкви и арифметических планов может оказаться недостаточно. И уже растут «американские легионы» и «лиги
свобод», понемногу воспитываются фашистские кадры,
чтобы в нужный момент превратиться в самых настоящих штурмовиков, которым будет приказано задушить
революционное движение силой.
Америка богата. И не просто богата. Она богата феноменально. У нее есть все — нефть, хлеб, уголь, золото,
хлопок, — все, что только может лежать под землей и расти на земле. У нее есть люди — прекрасные работники,
способные, аккуратные, исполнительные, честные, трудолюбивые. К своему обогащению Америка шла быстрыми шагами. Страна напоминает человека, делающего
стремительную карьеру, который сперва торгует с лотка
подтяжками на Ист-Сайде, потом открывает магазин готового платья и переезжает в Бруклин. Потом открывает
универсальный магазин, начинает играть на бирже и пе-
499
реезжает в Бронкс. И наконец, покупает железную дорогу,
сотню пароходов, две кинофабрики, строит небоскреб,
открывает банк, вступает в гольф-клуб и переезжает
на Парк-авеню. Он миллиардер. Всю жизнь он стремился
к этой цели. Он торговал чем придется и как придется.
Он разорял людей, спекулировал, с утра до вечера сидел
на бирже, он трудился по шестнадцать часов в день, он делал деньги. С мыслью о деньгах он просыпался. С этой же
мыслью он засыпал. И вот он чудовищно богат. Теперь он
может отдохнуть. У него есть виллы у океана, у него есть
яхты и зáмки. Но он заболевает неизлечимой болезнью.
Он гибнет, и никакие миллиарды не могут его спасти.
Стимулом американской жизни были и остались деньги.
Современная американская техника выросла и развилась для того, чтобы быстрей можно было делать деньги.
Все, что приносит деньги, развивалось, а все, что денег
не приносит, вырождалось и чахло. Газовые, электрические, строительные и автомобильные компании в погоне за деньгами создали очень высокий уровень жизни.
Америка поднялись до высокой степени благосостояния,
оставив Европу далеко позади себя. И вот тут-то выяснилось, что она серьезно и тяжело больна. И страна пришла
к полному абсурду. Она в состоянии сейчас, сегодня прокормить миллиард людей, а не может прокормить свои
сто двадцать миллионов. Она имеет все, чтобы создать
людям спокойную жизнь, а устроилась так, что все население находится в состоянии беспокойства: безработный
боится, что никогда уже не найдет работы, работающий
боится свою работу потерять, фермер боится неурожая,
потому что цены вырастут и ему придется покупать хлеб
по дорогой цене, он же боится урожая, потому что цены
упадут и хлеб придется продавать за гроши, богачи боятся, что их детей украдут бандиты, бандиты боятся, что их
посадят на электрический стул, негры боятся суда Линча,
политические деятели боятся выборов, человек среднего
достатка боится заболеть, потому что доктора заберут
500
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]