Одноэтажная Америка

Индейцы почти совершенно не смешиваются с белы­ми. Это упорное многовековое сопротивление индейцев, вероятно, одно из самых замечательных явлений в исто­рии человечества.

немножко гордятся своими индейцами. Так гордится ди­ректор зоопарка редким экземпляром старого льва. Гор­дый зверь очень стар и уже не опасен, когти его притупи­лись, зубы выпали. Но шкура его прекрасна.

встретившимся путешественником, а добрым дедушкой, приехавшим из Канзаса, чтобы навестить своих горячо любимых внучат. В общем, супруги Адамс получали от таких встреч большое удовольствие.

Когда мы выходили, к вигваму подъехал старинный заржавленный автомобиль (такого древнего экземпляра мы не видели даже в Техасе), и из него вышел отец семей­ства.

— How do you do, sir, — сказал мистер Адамс, затевая разговор.

Как отчетливо мы представили себе в ту минуту ли­цемерие всех этих индейских департаментов, школ, музе­ев, резерваций, всей этой суетливой благотворительно­сти старого грешника, неумело замаливающего грехи прошлого.

Если и раньше пустыня казалась нам разнообразной, то сейчас она изменялась чуть ли не каждую минуту. Спер­ва шли ровные, как бы засыпанные какао холмики, фор­мой своей напоминавшие вигвамы (так вот откуда индей­цы заимствовали свою архитектуру!). Потом началось на­громождение гладких и круглых, на вид мягких, как подушки, и даже, как подушки, морщинистых у края, темно-серых возвышенностей. Затем мы оказались на дне небольшого кэньона. Тут пошла такая архитектура, такие мавзолеи, бастионы и замки, что мы совершенно переста­ли говорить и, высунувшись из окон, следили за пронося­щимся мимо нас каменным видением тысячелетий. Солн­це зашло, пустыня стала розовой. Все это кончилось це­лым храмом на скале, окруженным ровными террасами. Дорога повернула к этому храму. Под ним протекала река Литтл Колорадо. Через нее был перекинут новый висячий мост. Тут кончалась резервация наваго. Сразу стало темно

окаменевшего дерева. На крыльце нас встретил седоватый ковбой, хозяин дома и газолиновой станции. Он приехал в пустыню из Техаса двадцать лет тому назад. В те времена любой гражданин Соединенных Штатов мог бесплатно получить в пустыне шестьсот акров земли и заняться ско­товодством. Нужно было лишь вложить в эту землю две­сти долларов. Ковбой был тогда еще молодым человеком. Он завел скот, построил домик, женился. Еще пять лет то­му назад от домика было двести миль до ближайшей до­роги, можно было ездить только верхом. Но вот недавно провели дорогу, начали появляться туристы, ковбой вы­строил газолиновую станцию, а из своего домика сделал гостиницу. В его бревенчатом холле горит большой камин, на стенах висят оленьи головы, индейские ковры и шкуры леопарда, стоят несколько кресел-качалок и переносных ламп с картонными абажурами (точь-в-точь такие же сто­яли в номере нашего нью-йоркского отеля). Есть пианино и радио, которое беспрерывно играет или сообщает ново­сти. Жена и дочка стряпают и подают. Сам ковбой, типич­ный американский муж и отец, с добродушной, немного задумчивой улыбкой помогает им по хозяйству, подкла­дывает в камин поленья и торгует газолином. Но уже вид­ны элементы будущего большого отеля. Уже есть столик со специальным отделением для конвертов и бумаги. Покуда там еще лежат обыкновенные конверты, но скоро, наверно, на них появится виньетка с изображением отель­ного фасада, индейского профиля и красиво выведен ­но го названия: «Отель “Пустыня”» или «Отель “Наваго­бридж”», уже выставлены для продажи индейские ковры и безделушки. Среди этих ковров есть два, которые хозяин не хочет продавать, хотя ему уже один раз давали по две­сти пятьдесят долларов за каждый.

— Уэлл, — сказал он медленно, — это религиозные индейские ковры, или, как индейцы называют, платья. Они достались мне давно от одного индейца. Видите, джентльмены, у наваго есть поверье, что, если кто-нибудь заболеет, больного нужно закутать в эти платья. Поэто­му они всегда приходят за ними ко мне. Я им, конечно, никогда не отказываю. В то время как больной лежит, за­кутанный в ковры, племя танцует особый танец, посвя­щенный его выздоровлению. Иногда танцует несколько дней подряд. Я очень люблю и уважаю наваго. Мне было бы очень неприятно продать ковры и лишить их такого целебного средства.

цией! Ведь это был первый такой случай в истории пле­мени наваго. Торговля пошла довольно живо. Но вот я заметил, что мой друг-индеец стал торговать несколько странным способом. Меня это так поразило, что я сперва подумал даже, что он сошел с ума. Он, видите ли, прода­вал свои товары ровно за такую же цену, какую заплатил за них сам. Ну, тут я принялся втолковывать другу, что так торговать нельзя, что он разорится, что товары надо продавать дороже их цены.