Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
толстыми бутылками от рома, где малайцы отплясывают
с белыми девушками, где дуреют от опиума тихие китайцы. Ах, забыли, забыли! И уже ничего нельзя поделать,
надо ехать!
Мы уносились все дальше и дальше от СанФранциско по дороге, проложенной вдоль океана. Еще
вчера мы были в Калифорнийском университете. Мы
видели профессора славянской литературы, мистера Кауна, и он, держа в руках книжку рассказов Льва Толстого
на татарском языке, рассказывал своим студентам о национальной политике СССР, о культурном развитии народов. Маленький седой и элегантный, профессор перемежал свою лекцию остротами, несколько десятков молодых людей внимательно слушали о далекой стране
с новым и удивительным укладом жизни. Вечер мы провели в домике профессора, на берегу сан-францисской
бухты, возле Беркли. Мистер Каун пригласил к себе человек пятнадцать своих лучших студентов. Пылал камин, молодые люди и девушки сидели на полу, болтали,
щелкали китайские орешки. Одна из девушек поднялась,
ушла куда-то и через десять минут вернулась с мокрыми, распущенными, как у русалки, волосами. Она купалась в заливе. На кухне, в большом деревянном ящике,
спали шесть новорожденных щенков. Профессор часто
ходил туда и, умиленно сложив руки, смотрел на песиков. Потом мы вышли на берег залива и, озаренные лунным светом, бродили по песчаному пляжу. Молодые люди сели в кружок и хором спели несколько студенческих
песен. Сначала была исполнена боевая песня «медведей»,
направленная против станфордских студентов, заклятых
врагов Калифорнийского университета на футбольном
поле. Студенты Калифорнийского университета называют себя «медведями». Напевшись вдоволь (пели они довольно стройно, но жидковато: один молоканин мог бы
заглушить их своим голосом), они рассказали нам, что
в Калифорнийском университете учится студент вось-
371
мидесяти четырех лет от роду. Движет им не только необычайная любовь к знаниям. Есть еще одно обстоятельство. Давно-давно, когда этот более чем старый студент
был юношей, он получил от дяди наследство. По точному смыслу завещания, наследник должен был пользоваться процентами с огромного капитала до тех пор, пока не окончит университета. После этого наследство
должно было быть обращено на благотворительные цели. Таким образом, дядя-бизнесмен хотел убить наповал
двух зайцев — дать образование племяннику и замолить
перед богом грехи, неизбежно связанные с быстрым
обогащением. Но племянник оказался не меньшим бизнесменом, чем дядя. Он записался в университет и с тех
пор числится студентом, получая проценты с капитала.
Продолжается это хамство уже шестьдесят пять лет,
и покойный дядя-бизнесмен никак не может перекочевать из ада в рай. В общем, забавный случай в истории
Калифорнийского университета.
Все это было вчера, а сегодня, обдуваемые океанским
ветром, мы мчались по «Золотому штату», направляясь
к Лос-Анджелосу. Проезжая городок Монтерей, мы увидели возле одного деревянного дома памятную доску:
«Здесь жил Роберт Льюис Стивенсон вторую половину
1879 года». Мы ехали по дороге, не только удобной и красивой, но и какой-то щеголеватой. Все вокруг казалось
щеголеватым — и светлые домики, и пальмы, листья которых блестели так, как будто их только что выкрасили
зеленой эмалевой краской, и небо, вид которого ясно показывал, что дожидаться появления на нем облаков —
безнадежное дело. Только океан гремел и бесновался, как
неблаговоспитанный родственник на именинах в порядочном семействе.
— Сэры, — сказал мистер Адамс, — вы едете по
одному из немногих мест в Соединенных Штатах, где
живут рантье. Америка — это не Франция, где рантье
встречаются в каждом городе. Американцы почти никог-
372
да не останавливаются на какой-то заранее установленной сумме — они продолжают добывать и добывать.
Но находятся чудаки, которые решают вдруг предаться
отдыху. Чаще всего это бывают не очень богатые люди,
потому что богатый человек может устроить себе Калифорнию даже в своем нью-йоркском доме. Калифорния
привлекает дешевизной жизни и климатом. Смотрите,
смотрите! В этих домиках, которые мы сейчас проезжаем,
живут маленькие рантье. Но не только рантье живут
в Калифорнии. Иногда попадаются представители особой человеческой породы — американские либералы.
Сэры! Наши радикальные интеллигенты — честные, хорошие люди. Да, да, сэры, было бы глупо думать, что
Америка — это только стандарт, только погоня за долларами, только игра в бридж или покер. Но, но, сэры!
Вспомните того молодого мистера, у которого мы провели вечер недавно.
«Молодой мистер», старый знакомый Адамса, происходил из аристократической семьи. Родители его были
очень богаты. Он получил прекрасное воспитание, и его
ожидала легкая, утонченная жизнь, без забот и дум, с тремя автомобилями, гольфом, красивой и нежной женой,
вообще всем, что только могут дать в Америке богатство
и происхождение из пионерской семьи, предки которой
высадились на «Мэйфлауэре» несколько веков назад.
Но от всего этого он отказался.
Мы пришли к нему поздно вечером (это было в большом промышленном городе). У него была наемная квартира, состоящая из одной просторной комнаты с газовым камином, пишущей машинкой, телефоном и почти
без мебели. Хозяин и его жена, немецкая коммунистка,
были не по-американски бледны. Это была бледность
людей, рабочий день которых не регламентирован
и слишком часто простирается за полночь, людей, у которых нет ни времени, ни денег, чтобы заниматься спортом,
373
людей, питающихся как попало и где попало и полностью отдающих себя избранному делу.
Убедившись в несправедливости капиталистического
строя, молодой человек не ограничился чтением приятных, возвышающих душу книг, сделал все выводы, пошел до конца, бросил богатого папу и вступил в коммунистическую партию. Сейчас это партийный работник.
Через полчаса после нас пришел еще один гость, секретарь районного комитета партии. Мебели не хватило, и хозяин уселся на пол. Перед нами были два типичных представителя американского коммунизма —
коммунист-рабочий и коммунист-интеллигент.
Секретарь был молодой, скуластый, похожий на московского комсомольца. Казалось, ему не хватало для
полного сходства только кепки с длинным козырьком,
нависшим, как карниз. Он был докером и сейчас проводил большую забастовку портовых грузчиков.
— Мы потеряли уже несколько человек убитыми,
но будем бороться до конца, — сказал он. — Вчера ночью
полиция пыталась подвезти к пароходам штрейкбрехеров. Они стали теснить наших пикетчиков и пустили
в ход револьверы. Место стычки полицейские осветили
прожектором. Многим рабочим грозил арест. Тогда один
из наших прорвался к прожектору и бросил в стекло булыжник. Прожектор потух, и рабочим в темноте удалось
отстоять свои позиции и не пропустить штрейкбрехеров.
Эту забастовку трудно проводить, потому что у нас нет
единства профессионального движения, — грузчики бастуют, а моряки работают. На нашем побережье идет забастовка, а на Атлантическом побережье работают. Конечно, хозяева этим пользуются и направляют грузы
в атлантические порты. Это им обходится дороже, но для
них дело сейчас не в деньгах. Им надо нас сломить. Мы
много все-таки работаем над единством профессионального движения и надеемся на успех.
Он внезапно задумался и промолвил:
374
— Если бы нам достать хоть какой-нибудь автомобиль, хоть самый старый. У меня огромный район. Когда
мне нужно поехать куда-нибудь по партийным делам, я
выхожу на дорогу и поднимаю большой палец. Большой
палец — это все средства, отпущенные мне на передвижение.
Он заговорил о тридцати долларах, которые нужны,
чтобы начать борьбу против средневековой эксплуатации мексиканцев и филиппинцев на луковичных плантациях. Но их не было, этих тридцати долларов. Их еще
только надо было доставать.
Некоторые партийные работники живут на два доллара в неделю. Смешная цифра для страны миллионеров.
Но что ж, со своими жалкими крохами они мужественно
встали на борьбу с Морганами… И делают успехи. Морганы, со своими миллиардами, со своей могучей прессой,
боятся их и ненавидят.
Миссис Адамс с женой нашего хозяина давно ушли
куда-то и сейчас только вернулись с хлебом и колбасой.
Покамест мы доканчивали разговор, они делали бутерброды на шатающемся столике. Зрелище, о котором у нас
знают уже только по музейным рисункам, изображающим быт русских революционеров накануне тысяча девятьсот пятого года.
— …Да, мистер Илф и мистер Петров, я вижу, вы
вспомнили этих хороших людей, — продолжал Адамс. —
Американцы умеют увлекаться идеями. А так как они вообще деловые люди и умеют работать, то и в революционном движении они занимаются делом, а не болтовней.
Вы видели этого секретаря. Очень деловой молодой человек. Я вам советую, сэры, остановиться в Кармеле, вы
увидите там людей еще более интересных. В Кармеле живет Линкольн Стеффенс. Сэры, это один из лучших людей Америки.
Дорога то подходила к океану, то уходила от него снова. Иногда мы проезжали длинными аллеями высоких
375
пальм, иногда поднимались на пригорки среди зеленых
садов и курортных домиков. В маленьком тихом городке
Кармел мы позавтракали в ресторанчике, на стенах которого были развешаны фотографии знаменитых киноартистов с их автографами. Тут уже пахло Голливудом, хотя
до него было еще миль двести.
Заросшие зеленью улички Кармела спускаются к самому берегу океана. Тут, так же как и в Санта-Фе и Таосе,
живет много художников и писателей.
Альберт Рис Вильямс, американский писатель и друг
Джона Рида, совершивший вместе с ним путешествие
в Россию во время революции, большой седой человек
с молодым лицом и добродушно сощуренными глазами,
встретил нас во дворе маленького ветхого дома, который
он снимал помесячно. Его домик походил на все американские домики только тем, что там был камин. Все
остальное было уже непохоже. Стояла неожиданная тахта, накрытая ковром, было много книг, на столе лежали
брошюры и газеты. Сразу бросалось в глаза — в этом доме читают. В своей рабочей комнате Вильяма открыл
большую камышовую корзину и чемодан. Они были доверху наполнены рукописями и газетными вырезками.
— Вот, — сказал Вильямс, — материалы к книге
о Советском Союзе, которую я заканчиваю. У меня есть
еще несколько корзин и чемоданов с материалами. Я хочу, чтобы моя книга была совершенно исчерпывающей
и дала американскому читателю полное и точное представление об устройстве жизни в Советском Союзе.
Вильямс несколько раз был у нас и в один из своих
приездов прожил целый год в деревне.
Вместе с Вильямсом и его женой, сценаристкой Люситой Сквайр, мы отправились к Линкольну Стеффенсу.
На Люсите Сквайр было холщовое мордовское платье
с вышивкой.
— Это я ношу в память о России, — сказала она.
Мы шли берегом океана, не уставая им восхищаться.
376
— Черное море лучше, — заметила Люсита Сквайр.
Мы похвалили Кармел, его домики, деревья, тишину.
— Москва мне больше нравится, — сухо заметила
Люсита Сквайр.
— Вы ее не слушайте, — сказал Вильямс, — она одержимая. Она постоянно думает о Москве. Ей ничего
не нравится на свете, только Москва. После того как она
побывала там, она возненавидела все американское. Вы
же слышали! Она сказала, что Черное море красивее, чем
Тихий океан. Она даже способна сказать, что Черное море больше, чем Тихий океан, только потому, что Черное
море — советское.
— Да, — сказала Люсита упрямо, — я это говорю
и буду говорить. Хочу в Москву! Мы не должны сидеть
здесь ни минуты!
Разговаривая так, мы подошли к дому Линкольна
Стеффенса, почти не видному с улички за густой зеленью.
Стеффенс — знаменитый американский писатель.
Его автобиография в двух томах стала в Америке классическим произведением.
Сердечная болезнь не позволяла ему встать с постели.
Мы вошли в комнату, где стояла головами к окну белая
железная кровать. В ней, опираясь на подушки, полулежал старик в золотых очках. Немножко ниже его груди,
на одеяле, стояла низенькая скамеечка, на которой помещалась портативная пишущая машинка. Стеффенс заканчивал статью.
Болезнь Стеффенса была неизлечима. Но, как и все
обреченные люди, даже понимающие свое положение, он
мечтал о будущем, говорил о нем, строил планы. Собственно, для себя у него был только один план: уехать
в Москву, чтобы увидеть перед смертью страну социализма и умереть там.
— Я не могу больше оставаться здесь, — тихо сказал
он, поворачивая голову к окну, будто легкая и вольная
377
природа Калифорнии душила его, — я не могу больше
слышать этого идиотского оптимистического смеха.
Это сказал человек, который всю свою жизнь верил
в американскую демократию, поддерживал ее своим
талантом писателя, журналиста и оратора. Всю жизнь
он считал, что общественное устройство Соединенных
Штатов идеально и может обеспечить людям свободу
и счастье. И какие бы удары ни получал он на этом пути,
он всегда оставался верным ему. Он говорил: «Все дело
в том, что в нашей администрации мало честных людей.
Наш строй хорош, нам нужны только честные люди».
А теперь он сказал нам:
— Я хотел написать для своего сына книгу, в которой
решил рассказать всю правду о себе. И на первой же
странице мне пришлось…
Внезапно мы услышали короткое глухое рыдание:
Линкольн Стеффенс плакал. Он закрыл руками свое тонкое и нервное лицо — лицо ученого.
Жена подняла его голову и дала ему платок. Но он,
уже не стесняясь своих слез, продолжал:
— Мне пришлось открыть сыну, как тяжело всю
жизнь считать себя честным человеком, когда на самом
деле был взяточником. Да, не зная этого, я был подкуплен
буржуазным обществом. Я не понимал, что слава и уважение, которыми я был награжден, являлись только взяткой за то, что я поддерживал несправедливое устройство
жизни.
Год тому назад Линкольн Стеффенс вступил в коммунистическую партию.
Мы долго обсуждали, как перевезти Стеффенса в Советский Союз. Ехать поездом ему нельзя — не позволит
больное сердце. Может быть, пароходом? Из Калифорнии через Панамский канал — в Нью-Йорк, а оттуда
через Средиземное море — на Черноморское побережье.
Пока мы строили эти планы, Стеффенс, обессиленный
разговором, лежал в постели, положив руку на пишущую
378
машинку. Затихший, в белой рубашке с отложным воротом, худой, с маленькой бородкой и тонкой шеей, он походил на умирающего Дон Кихота.
Было уже темно, когда мы шагали назад, к дому Вильямса. За нами шел мистер Адамс под ручку с Бекки и,
вздыхая, бормотал:
— Нет, нет, сэры, было бы глупо думать, что в Америке мало замечательных людей.
Вечер мы провели у одного кармельского архитектора, где собралась на вечеринку местная интеллигенция.
В довольно большом испанском зале, с деревянными
балками под потолком, было много людей. Маленький,
как куколка, хозяин, бритый, но с длинными артистическими волосами, учтиво угощал собравшихся прохладительными напитками и сиропами. Дочка его с решительным видом подошла к роялю и громко сыграла несколько пьес. Все слушали с крайним вниманием. Это
напоминало немую сцену из «Ревизора». Гости остановились в той позиции, в какой застигла их музыка, — кто
со стаканом, поднесенным ко рту, кто с изогнутым в разговоре станом, кто с тарелочкой в руках, на которой лежало тощее печенье. Один только низенький человек,
ширина плеч которого равнялась его росту, не проявлял
достаточной деликатности. Он что-то громко рассказывал. Заросшие мясом, сплющенные уши выдавали в нем
боксера. Мистер Адамс потащил нас к нему. Его представили нам как бывшего чемпиона мира по боксу, мистера
Шарки, человека богатого (три миллиона долларов), удалившегося от дел и отдыхающего в Кармеле среди радикальной интеллигенции, которой он очень сочувствует.
Мистер Шарки радостно вытаращил свои бледноватые глазки и сразу дал нам пощупать свои мускулы. Все
гости уже перещупали мускулы мистера Шарки, а он все
не мог успокоиться, все сгибал свои короткие могучие
руки.
— Надо выпить, — сказал вдруг мистер Шарки.
379
С этими словами он увел к себе человек пятнадцать
архитекторовых гостей, включая его музыкальную дочку
и нас с Вильямсами и Адамсами.
Чемпион мира снимал прекрасный домик, прямо
к окнам которого Тихий океан подкатывал свои освещенные лунным светом волны. Шарки открыл шкаф, оттуда появились ромы, джины, разные сорта виски и даже
греческая мастика, то есть все самое крепкое, что только
изготовляет мировая спиртоводочная промышленность.
Составив адские смеси и раздав гостям бокалы, мистер Шарки раскрыл свои бледные глаза еще шире и принялся бешено врать.
Первым долгом он заявил, что убежден в невиновности Бруно Гауптмана, убийцы ребенка Линдберга, и мог
бы явиться свидетелем по этому делу, если бы не боялся
обнаружить свою связь с бутлегерами, торговцами спиртом во время «сухого закона».
Потом он рассказал, как однажды, командуя трехмачтовой шхуной, он поплыл к Южному полюсу, как шхуна
обледенела и команда хотела его убить, но он один подавил бунт всей команды и благополучно вывел корабль
в теплые широты. Это был слишком красочный, слишком корсарский рассказ, чтобы не выпить по этому случаю еще разик.
Потом мистер Шарки сообщил, что обожает радикальную интеллигенцию и что в Америке надо как можно скорее делать революцию. Потом он повел всех
в спальню и показал трех девочек, спавших в трех кроватках. Тут же он рассказал весьма романтическую
историю о том, как от него убежала жена с его же собственным швейцаром, как он гнался за ними, настиг и с
револьвером в руке заставил изменника-швейцара жениться на соблазненной им женщине. Своих девочек он
учит по утрам маршировать, считая, что это правильное воспитание.
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]