Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
на нашей совести. Мы были в Голливуде и не увиделись
с Чаплиным, хотя это можно было сделать и мы очень
этого желали.
Произошло это обидное происшествие из-за того,
что свидание с Чаплиным нам взялся устроить человек,
который вообще не мог этого сделать, даже если бы работал над этим год. К сожалению, мы потеряли много
дней, прежде чем узнали об этом. Когда же мы взялись
за дело с другого конца, Чаплин, закончив музыку к «Новым временам», уехал отдыхать. Потом наступил светлый праздник коммерции: «мерри кристмас» — «веселое
рождество». Потом нам надо было уезжать. Так и погибла
встреча с Чаплиным.
Разговоры с Майльстоном, Мамульяном и другими
режиссерами из первого десятка убедили нас в том, что
эти прекрасные мастера изнывают от пустяковых пьес,
которые им приходится ставить. Как все большие люди
в искусстве, они хотят ставить значительные вещи.
Но голливудская система не позволяет им этого.
Мы видели нескольких русских, которые оказались
в Голливуде. Они много работают, иногда преуспевают,
иногда не преуспевают, но и те и другие чувствуют себя
виноватыми в том, что сидят здесь, а не в Москве. Они
не говорят об этом, но это видно по всему.
Когда Художественный театр был в Америке, один совсем молоденький актер остался сниматься в Голливуде.
Остался на три месяца, а сидит уже больше десяти лет.
Он относится к числу тех, которые преуспевают. Дела его
идут в гору.
В чем же это выражается? Он получает пятьсот долларов в неделю. Заключил со своей фирмой семилетний
контракт. Не подумайте, что это большое счастье — семилетний контракт. Суть такого контракта заключается
в том, что актер, подписавший его, действительно обязан
семь лет служить только в студни, с которой он связался.
Сама же студия имеет право каждые полгода пересмо-
421
треть этот контракт и отказаться от услуг актера. Так что
семилетний он для служащего, а для хозяина он только
полугодовой.
Работать надо много. Рано утром он выезжает
на съемку, домой возвращается поздно вечером. Отснялся в одной картине, получил неделю отдыха — и начинает сниматься в другой. Остановки нет. Только успевай
менять грим. Так как он иностранец и говорит поанглийски не совсем чисто, то играет тоже иностранцев — мексиканцев, испанцев, итальянцев. Только и знай,
что меняй бачки с испанских на итальянские. Так как лицо у него сердитое, а глаза черные, то играет он преимущественно негодяев, бандитов и первозданных хамов.
— Это ж факт! — кричал он нам. — От одной картины до другой такой маленький перерыв, что я почти
не успеваю ознакомиться с ролью. Честное слово.
Показав нам свой домик (хороший американский домик с электрическими приборами, газовым отоплением
в полу и серебряной елкой), автомобиль (хороший американский туринг-кар, с зажигалками и радио) и жену (хорошая русская жена с серыми глазами), актер приступил
к тому, что его, как видно, больше всего волновало.
— Ну, а как в Союзе?
Получив самый обстоятельный ответ насчет того, как
в Союзе, он с еще большим интересом спросил:
— Ну, а как в Москве?
Получив не менее обстоятельный ответ насчет и этого, актер закричал:
— Ну, а в Художественном как? Как в нашем театре?
Мы рассказали и это.
— Мишка Яншин — заслуженный артист республики? — радостно охал он. — Так Мишка же мальчик! Мы
же вместе с ним играли роли без слов. А Хмелев? Неужели играет царя Федора? Чудесно прямо! Хмелев же вместе
со мной… Мы же просто дети были в двадцать втором
году. Это ж факт, что были дети! Ну, а про Ильинского я
422
все знаю! Знаменитый артист стал, а мы с ним вместе
в студии учились. Это ж факт, что учились! С Игорем!
Он никак не мог привыкнуть к мысли, что Яншины
и Хмелевы уже выросли, превратились в больших актеров. Не мог привыкнуть, потому что мерил по Голливуду.
С ним ведь за эти тринадцать лет ничего, собственно,
не произошло. Ну, стал больше денег получать, собственный автомобиль завел, но известным актером не стал.
Только недавно — буквально месяц назад — начали хоть
фамилию ставить в списке действующих лиц. А раньше
и этого не было. Так просто — безымянный кинематографический гений с мексиканскими бачками и сверкающими глазами. А ведь очень талантливый актер.
Поздно ночью, провожая нас по затихшим голливудским улицам, он вдруг разъярился и стал все проклинать.
— Голливуд — это деревня! — кричал он страстным
голосом. — Это ж факт! Дикая деревня! Тут же дышать
нечем!
И долго еще на всю Калифорнию слышался густой
русский голос:
— Деревня! Уверяю вас, деревня! Это ж факт!
Этот ночной вопль был последнее, что мы слышали
в Голливуде. Наутро мы выехали поездом в Сан-Диего
по санта-фейской железной дороге.
Для этого мы сперва отправились в Лос-Анджелес,
отстоящий от Голливуда… в общем, ни на сколько не отстоящий от Голливуда, а сливающийся с ним так же, как
сам Голливуд незаметно переходит в Беверн-Хилл,
Беверн-Хилл переходит в Санта-Монику, а СантаМоника — еще во что-то.
Лос-Анджелес в переводе значит ангелы. Да, это город
ангелов, вымазавшихся в нефти. Здесь, как и в Оклахомасити, нефть нашлась в самом городе, и целые улицы заняты металлическими вышками — сосут, качают, зарабатывают деньги.
423
Лос-Анджелес — тяжелый город, с большими зданиями, грязными и оживленными улицами, железными пожарными лестницами, торчащими на фасадах домов. Это
калифорнийское Чикаго — кирпич, трущобы, самая настоящая нищета и самое возмутительное богатство.
Перед самым отъездом мы увидели большую очередь
людей, выстроившихся перед входом в ресторан. Надетое
на постоянную вывеску полотнище извещало, что здесь
Армия спасения дает бесплатный рождественский обед
для безработных. Двери ресторана были закрыты, до обеденного часа было еще далеко. Очередь демонстрировала
все виды и типы американских безработных — от бродяги, с давно не бритыми щеками и подбородком, до смирного служащего, еще не отказавшегося от галстука и не
потерявшего надежду когда-нибудь снова войти в общество. Здесь стояли юноши — они выросли уже в то время, когда работа исчезла, они еще никогда не работали,
ничего не умеют делать, им негде научиться работать.
Они не нужны никому, полные сил, способные молодые люди. Здесь стояли старики, работавшие всю жизнь,
но которые уже никогда больше работать не будут, отцы семейств, честные работяги, обогатившие за свою
рабочую жизнь не одного хозяина, — они тоже никому
не нужны.
Эптон Синклер, с которым мы встретились несколько
дней назад в Пассадене, маленьком и красивом калифорнийском городке, сказал нам:
— Капитализм как строй, приносящий людям выгоду, заработок, как строй, который дает возможность существовать, давно кончился. Но, к сожалению, люди
этого еще не поняли. Они думают, что это — временная
заминка, какие бывали и раньше. Они не понимают того, что уже никогда капитализм не даст работы тринадцати миллионам американских безработных. Ведь кризис за время с тридцатого года, когда он начался, заметно ослабел, дела идут гораздо лучше, а безработица не
424
уменьшается. Людей заменили новые машины и рационализация производства. Самая богатая в мире страна,
«божья страна», как ее называют американцы, великая
страна не в состоянии обеспечить своим людям ни работы, ни хлеба, ни жилища.
И этот большой, страстный человек, всю жизнь метавшийся в поисках правды, бывший и либералом, и социалистом, и основателем собственной социальной теории, под флагом которой он баллотировался в губернаторы Калифорнии от демократической партии и даже
собрал девятьсот тысяч голосов, устало опустил голову.
Мы сидели в его доме, темноватом, старомодном, пыльном и каком-то нежилом. Дом тоже был усталый и старый. Из попытки устроить в Калифорнии обособленный
штат, где не будет безработицы, ничего не вышло. В губернаторы штата Синклер не прошел. Да ничего и не вышло бы, даже если бы он и сделался губернатором.
— С этим кончено, — сказал на прощанье Синклер. — Я возвращаюсь к литературной работе.
У Синклера красивая серебряная голова. Он был в сером фланелевом костюме и летних башмаках, сплетенных из узеньких ремешков. В руке он держал суковатую
и искривленную палку. Таким он остался в нашей памяти — старый человек, стоящий в дверях своего скромного старого дома, освещенный калифорнийским закатом,
улыбающийся и усталый.
Улицы праздничного Лос-Анджелеса были необычайно тихи.
На вокзале было пустовато. В киоске торговали газетами, цветными открытками, пятицентовыми пакетиками с леденцами. Эти круглые леденцы с дырочкой посредине похожи на мозольный пластырь. Вкус их подтверждает зрительное впечатление.
Какой-то железнодорожный чин храпел за своей перегородкой, надвинув на нос форменную фуражку с лакированным козырьком. Мы вошли в пульмановский
425
вагон и уселись на вращающихся бархатных креслах
с кружевными салфеточками на спинках. Проводникнегр неслышно внес наши чемоданы, неслышно поместил их на багажную сетку и безмолвно удалился.
Сейчас же за городом показались рощи апельсиновых
деревьев. Их яркие плоды выглядывали из лохматой медвежьей зелени. Десятки тысяч деревьев стояли правильным строем. Почва между деревьями была идеально расчищена, и под каждым из них стояла керосиновая печка.
Десять тысяч деревьев — десять тысяч печек. Ночи были
довольно прохладны, и апельсины нуждались в подогретом воздухе. Как-никак стояла зима. Печки производили
еще большее впечатление, чем сами апельсиновые плантации. Снова мы увидели безупречную и грандиозную
американскую организацию.
Внезапно апельсиновые рощи сменились рощами
неф тяными. Это были даже не рощи, а густые заросли
нефтяных вышек. Они стояли на океанском пляже, иные
из них уходили в самый океан.
Потом все перемешалось. Апельсиновые и нефтяные
плантации шли одна за другой, и в окно одновременно
врывались аромат апельсинов и тяжелый запах сырой
нефти.
Наконец скрылись из виду все произведения рук человеческих, и перед нами открылся океан, широкий, гордый и спокойный. Был час отлива, и океан далеко отступил от берегов. Мокрое морское дно отражало закатывающееся солнце. Оба солнца (настоящее и отраженное)
во весь дух бежали за поездом. Солнце быстро опускалось на горизонт, краснело все больше, приплюснулось,
смялось, потеряло форму. Теперь это было вялое, потерявшее всякую торжественность светило. А океан все
шел рядом с поездом, накатывая легкую зеленоватоголубую волну, не суетясь и не набиваясь на внимание.
Пассажиры шумели газетными листами, спали в креслах, ходили в курительную комнату, где одновременно
426
можно было выпить бокальчик какого-нибудь «Баккарди» или «Манхэттена», поговорить с соседом, покричать
свое извечное «шурли» или просто подремать на бархатных диванах.
Уже стемнело, когда мы прибыли в Сан-Диего. На вокзале нас встретили радостными воплями супруги Адамс.
Адамсов распирали мексиканские впечатления, и супругам не терпелось поделиться ими.
— Мистеры! — воскликнул Адамс, едва мы ступили
на перрон. — Вы знаете, кто был первый человек, которого мы увидели на мексиканской почве? Самый первый,
который попался нам на пути! Да, да, сэры, это был терский казак! Самый настоящий терский казак, сэры! Отлично говорит по-русски. А по-испански — ни слова.
Адамсы повезли нас в «Калифорниа Отто Корт» (автомобильный постоялый двор, он же кэмп), в котором
жили уже со вчерашнего дня и, подружившись с его хозяином, узнали все сан-диегские новости: каков в этом
году урожай апельсинов, как обстоят нефтяные дела, увеличился ли приток туристов в Калифорнию и еще много
других полезнейших сведений, необходимых каждому
вдумчивому путешественнику.
Хозяин кэмпа встретил нас как своих любимых родственников. Надо полагать, что супруги представили нас
ему в наивыгоднейшем свете. После радостных и долгих
излияний мы оставили свои вещи в отведенной нам комнате и отправились обедать.
Сан-Диего и расположенный поблизости город СанПедро являются базами тихоокеанского военного флота
Соединенных Штатов. По улицам разгуливали матросы.
Торжественные, долговязые и молчаливые, они вели под
руку своих девочек. Веселые крошки цеплялись за кавалеров, болтая и хохоча.
Мы кружили в автомобиле вокруг выбранного нами
ресторана, никак не находя места, где могли бы припарковаться. Все обочины были заняты, всюду стояли ав-
427
томобили. В поисках паркинга мы отъезжали от своего
ресторана все дальше и дальше, перекочевывали с улицы
на улицу. Но город был так переполнен автомобилями,
что не находилось места еще только для одного, для
одного маленького автомобиля благородного мышиного
цвета. Черт знает что такое!
Мы заехали в самый конец Сан-Диего, куда не доносился даже городской шум. Во мраке слышался лишь гул
океана. Мы наконец припарковались и пошли в ресторан. До него было полчаса пути пешком. Вот какие иногда бывают казусы в стране, где двадцать пять миллионов
автомобилей!
В ресторане, держа на вилке большой кусок бледной
рождественской индейки, мистер Адамс торжественно
воскликнул:
— Теперь, сэры, мы попали на самый край Юнайтед
Стейтс. Дальше двигаться некуда. Отныне, что бы мы
ни делали, куда бы мы ни ехали, мы едем домой, в НьюЙорк! Съедим, сэры, эту индейку за наше здо ровье!
Мы проехали уже шесть тысяч миль. Ура!
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
НАЗАД К АТЛАНТИКЕ
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]