Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
названием «Риф-Раф». Здесь изображен рабочий, который пошел против своего хозяина и хозяйского профсоюза. Дерзкий рабочий стал бродягой. Он пал весьма низко. Потом он вернулся к хозяину, легкомысленный
и блудный сын. Он раскаялся и был принят с распростертыми объятиями.
Культурный американец не признает за отечественной кинематографией права называться искусством.
Больше того: он скажет вам, что американская кинематография — это моральная эпидемия, не менее вредная
и опасная, чем скарлатина или чума. Все превосходные
достижения американской культуры — школы, университеты, литература, театр, — все это пришиблено, оглушено кинематографией. Можно быть милым и умным
мальчиком, прекрасно учиться в школе, отлично пройти курс университетских наук — и после нескольких лет
исправного посещения кинематографа превратиться
в идиота.
Все это мы почувствовали еще по дороге в Голливуд.
Когда мы возвращались после первой прогулки в свой
отель (остановились мы, по странному стечению обстоятельств, на бульваре Голливуд, в отеле «Голливуд», помещавшемся в городе Голливуде, — ничего более голливудского уже нельзя придумать), мы задержались у витрины
зоологического магазина. Здесь на подстилке из мелко
нарезанной газетной бумаги резвились уродливые и добрые щенята. Они бросались на стекло, лаяли, обнимались, вообще предавались маленьким собачьим радостям. В другой витрине сидела в клетке крошечная обезьяна с еще более крошечным новорожденным
обезьянчиком на руках. Если мама была величиной чуть
побольше кошки, то дитя было совсем уже микроскопическое, розовое, голое, вызывающее жалость. Мама нежно лизала своего ребеночка, кормила его, гладила голову,
не сводила с него глаз. На зрителей она не обращала никакого внимания. Это было воплощение материнства.
391
И тем не менее никогда в жизни мы не видели более
злой карикатуры на материнскую любовь. Все это было
так похоже на то, что делают люди, и в то же время
почему-то так неприятно, что небольшая толпа, собравшаяся у витрины, не произнесла ни слова. У всех на лицах были странные, смущенные улыбки.
Мы с трудом оторвались от обезьяньей витрины.
Потом мы признались друг другу, что, глядя на обезьяну с ребенком, подумали об американской кинематографии.
Она так же похожа на настоящее искусство, как обезьянья любовь к детям похожа на человеческую. Очень
похожа и в то же время невыносимо противна.
Глава 36
БОГ ХАЛТУРЫ
кна нашей комнаты выходили на бульвар Голливуд.
О
На одном углу перекрестка была аптека, на другом — банк. За банком виднелось новенькое здание. Весь
фасад его занимали электрические буквы: «Макс Фактор».
Много лет назад Макс Фактор, молодой человек в продранных штанах, приехал с юга России в Америку. Без
долгих размышлений Макс принялся делать театральный грим и парфюмерию. Вскоре все сорок восемь объединившихся штатов заметили, что продукция мистера
Фактора начинает завоевывать рынок. Со всех сторон
к Максу потекли деньги. Сейчас Макс невероятно богат
и любит рассказывать посетителям волшебную историю
своей жизни. А если случайно посетитель родом из Елисаветграда, Николаева или Херсона, то он может быть
уверен, что счастливый хозяин заставит его принять
на память большую банку крема для лица или набор искусственных ресниц, имеющих лучшие отзывы Марлены
Дитрих или Марион Дэвис. Недавно Фактор праздновал
393
какой-то юбилей — не то двадцатилетие своей плодотворной деятельности на гримировальном фронте, не то
очередную годовщину своей удачной высадки на американском берегу. Пригласительные извещения представляли собой сложное и богатейшее сооружение из веленевой
бумаги, великолепного бристольского картона, высококачественного целлофана и стальных пружин. Это были
толстые альбомы, напыщенный текст которых извещал
адресата о том, что его имеют честь пригласить и что он
имеет честь быть приглашенным. Но в последнюю минуту гостеприимный Фактор, как видно, усомнился в том,
поймут ли его. Поэтому на обложке большими буквами
напечатано: «Приглашение».
Под нашими окнами восемнадцать часов в сутки завывали молодые газетчики. Особенно выделялся один,
пронзительный и полнозвучный. С таким голосом пропасть на земле нельзя. Он, несомненно, принадлежал будущему миллионеру. Мы даже высунулись однажды
из окна, чтобы увидеть это молодое дарование. Дарование стояло без шапки. На нем были «вечные» парусиновые штаны и кожаная голливудская курточка. Продавая
газеты, дарование вопило так, что хотелось умереть, чтобы не слышать этих страшных звуков. Скорее бы он уже
заработал свой миллион и успокоился! Но через два дня
уважаемый мальчик и все его товарищи-газетчики завизжали еще сильнее. Какая-то довольно известная киноактриса была найдена мертвой в своем автомобиле,
и ее загадочная смерть была сенсацией целых четыре или
пять дней. Херстовский «Экзаминер» только этим и занимался.
Однако еще страшнее, чем отчаянные продавцы газет, оказалась кроткая женщина, стоявшая против наших
окон. На ней был мундир Армии спасения — черный капор с широкими лентами, завязанными на подбородке,
и черный сатиновый балахон. С самого утра она устанавливала на углу деревянный треножник, с которого свиса-
394
ло на железной цепке ведро, закрытое решеткой, и начинала звонить в колокольчик. Она собирала на елку для
бедных. Пожертвования надо было опускать в это самое
домашнее ведро. Но бессердечные, занятые своей кинохалтурой голливудцы не обращали внимания на женщину в капоре и денег не давали. Она не приставала к прохожим, не приглашала их внести свою лепту, не пела духовных песен. Она действовала более убедительными
средствами — звонила в колокольчик, медленно, спокойно, беспрерывно, бесконечно. Она делала небольшой антракт только для того, чтобы сходить пообедать. Обедала
она удивительно быстро, а пищу, как видно, не переваривала никогда, потому что больше с поста не уходила.
Иногда нам хотелось выбежать из гостиницы и отдать
этой ужасной особе все свои сбережения, лишь бы прекратился звон колокольчика, доводивший нас до бешенства. Но останавливала мысль о том, что женщина, обрадованная успехом сбора пожертвований, начнет приходить на наш угол еще раньше, а уходить еще позже.
Из всех виденных нами рекламных приемов, из всех
способов навязывания, напоминания и убеждения колокольчик показался нам наиболее убедительным и верным. В самом деле, зачем просить, доказывать, уговаривать? Всего этого не надо. Надо звонить в колокольчик.
Звонить день, неделю, год, звонить до тех пор, пока обессилевший, замученный звоном, доведенный до галлюцинаций житель не отдаст своих десяти центов.
Через несколько дней нам стало легче. Мы начали
осматривать киностудии. То, что у нас называется кинофабрика, в Америке носит название студии. Уходили мы
из гостиницы рано, возвращались поздно. Звона колокольчика мы почти не слышали. Зато появилась новая загадка. Каждый раз, когда мы возвращались к себе и брали
в конторке ключ от номера, служащий отеля вручал нам
пришедшие письма и листки, на которых было записано,
кто нам звонил по телефону. И каждый раз среди имен
395
знакомых и друзей попадалась такая записка: «Мистеру
Илф и мистеру Петров звонил кептэн Трефильев». Так
продолжалось несколько дней. Нам все время звонил
кептэн Трефильев. Потом записки стали подробней.
«Звонил кептэн Трефильев и просил передать, что хочет
увидеться». «Снова звонил кептэн Трефильев и просил
назначить ему день и час для встречи». В общем, кептэн
обнаружил довольно большую активность. Мы совершенно терялись в догадках относительно того, кто такой
кептэн Трефильев и чего ему от нас надо. Мы сами стали
им интересоваться, спрашивали кинематографистов
о нем, но никто ничего вразумительного нам не сообщил. Последняя записка гласила, что неутомимый кептэн
звонил снова, что он очень сожалеет о том, что никак
не может нас застать, и что он надеется на то, что мы сами ему позвоним в свободное время. Из приложенного
адреса было видно, что Трефильев живет в одной гостинице с нами. Тут мы почуяли, что нам не избежать встречи с энергичным капитаном.
Несколько дней мы осматривали студии. Конечно, мы
не вдавались в техническую сторону дела, но техника
здесь видна сама, она заставляет на себя смотреть. Так же
как и на всех американских предприятиях, которые мы
видели (кроме фордовских конвейеров, где властвует лихорадка), в голливудских студнях работают не слишком
торопливо, но уверенно и ловко. Нет ажиотажа, вздыбленных волос, мук творчества, потного вдохновения.
Нет воплей и истерик. Всякая американская работа немножко напоминает цирковой аттракцион, — уверенные
движения, все рассчитано, короткое восклицание или
приказание — и номер сделан.
Средняя картина в Голливуде «выстреливается» за три
недели. Если она снимается больше трех недель, это уже
разорение, убыток. Бывают исключения, но исключения
тоже носят американский характер. Известный драматург
Марк Канели снимает сейчас картину по своей прославив-
396
шейся пьесе «Зеленые пастбища». Это очаровательное
произведение на тему о том, как бедный негр представляет
себе рай Господень. У мистера Канели особые условия. Он
автор пьесы, сам написал сценарий по ней и сам его ставит. В виде исключения ему дана особая льгота — он должен снять картину за полтора месяца. Его картина принадлежит к классу «А». Картины, которые «выстреливаются» в три недели, относятся к классу «Б».
Перед началом съемок все собрано, до последней веревочки. Сценарий в порядке, актеры проверены, павильоны подготовлены. И «выстреливанье» картины идет
стремительно и безостановочно.
Марк Канели ставит свои «Зеленые пастбища» в студии «Братья Уорнер». Сейчас не помнится точно, сколько
картин в год делают «Братья Уорнер» — восемьдесят, сто
или сто двадцать. Во всяком случае, они делают множество картин. Это великая, образцово поставленная фабрика халтуры. «Зеленые пастбища» для предприимчивых «Братьев» — не частое событие. Редко ставят картину по хорошему литературному сценарию. Здесь, говорят,
недавно слепили какую-то картину за восемь дней и она
оказалась ничуть не хуже других картин класса «Б» —
опрятная, чистенькая и тошнотворная картина.
На территории студии построен целый город.
Это самый странный город в мире. С типичной улицы маленького американского городка, с гаражом и лавчонкой пятицентовых товаров, мы вышли на венецианскую площадь. Сейчас же за дворцом дожей виднелся
русский трактир, на вывеске которого были нарисованы
самовар и папаха. Все декорации сделаны очень похожими на оригиналы. Даже в нескольких шагах нельзя поверить тому, что эти монументальные входы в соборы, эти
угольные шахты, океанский порт, банкирская контора,
парагвайская деревня, железнодорожная станция с половинкой пассажирского вагона сделаны из легких сухих
досок, крашеной бумаги и гипса.
397
Странный, призрачный город, по которому мы шли,
менялся на каждом шагу. Века, народы, культуры — все
было здесь спутано с необыкновенной и заманчивой легкостью.
Мы вошли в громадный полутемный павильон. Сейчас в нем не работали, но еще недавно здесь происходил
великий пир искусства. Об этом можно было судить
по громадному многопушечному фрегату, который занимал весь павильон. Кругом еще лежали груды оружия — кортики, абордажные крючья, офицерские шпаги, топоры и прочий пиратский реквизит. Здесь дрались
не на шутку. Фрегат был сделан весьма добросовестно,
и если бы это был целый корабль, а не только половина
его, то, вероятно, на нем можно было бы выйти в океан
хоть сейчас, захватывая купеческие корабли во славу великих корсаров — «Братьев Уорнер».
В следующем павильоне мы увидели свет юпитеров
и раззолоченную декорацию из «мушкетерского стандарта». Знаменитый киноартист Фредерик Марч стоял в камзоле, чулках и башмаках с пряжками. Его матовое, необыкновенно красивое лицо светилось в тени декораций.
Сейчас в павильоне происходила такая работа — примеряли свет для Фредерика Марча. Но так как большого
актера стараются не утомлять, то свет примеряли на статисте. Когда все будет готово, Марч выйдет сниматься.
Еще в каком-то павильоне мы увидели артистку Бетти Дэвис, которую наши зрители знают по картине «Преступление Марвина Блейка». Она сидела в кресле и негромко, но сердито говорила, что вот уже десять дней
не может найти часа, чтобы вымыть волосы. Некогда!
Надо «выстреливать» картину.
— Я должна сниматься каждый день, — утомленно
говорила она, по привычке улыбаясь ослепительной кинематографической улыбкой.
В ожидании съемки актриса с отвращением, вернее —
с полным безразличием, смотрела на «сэт», где в свете
398
юпитеров ходил перед аппаратом человек с мучительно
знакомым лицом. Где мы видели этого второклассного
актера? В картине «Похитители детей» (пулеметы и погони) или в картине «Любовь Валтасара» (катапульты, греческий огонь и «мене, текел, фарес»)?
По лицу Валтасара, который сейчас снимался в цилиндре и фраке (картина типа «Малютка с Бродвея»),
сразу было видно, что работа не вызывает у него никакого воодушевления. Надоело и противно.
Это чрезвычайно типично для каждого хотя бы немного мыслящего голливудца. Они презирают свою работу, великолепно понимая, что играют всякую чушь
и дрянь. Один кинематографист, показывая нам студию,
в которой он служит, буквально издевался над всеми
съемками. Умные люди в Голливуде, а их там совсем немало, просто воют от того попирания искусства, которое
происходит здесь ежедневно и ежечасно. Но им некуда
деваться, некуда уйти. Проклинают свою работу сценаристы, режиссеры, актеры, даже техники. Лишь хозяева
Голливуда остаются в хорошем расположении духа. Им
важно не искусство, им важна касса.
В самом большом павильоне снимали сцену бала
на пароходе. На площадке толпились несколько сот статистов. Место съемки было изумительно освещено. Голливудские студии располагают огромным количеством
света — и его не жалеют. Наступил перерыв в съемке,
уменьшили свет, и статисты, запыхавшись от танцев,
устремились в полуосвещенные углы павильона отдохнуть и поболтать. Девчонки в морских формочках, с орденами и адмиральскими эполетами, сейчас же громко
залопотали что-то свое, дамское. Молодые люди в белых
морских мундирах, с туповатыми глазами кинематографических лейтенантов, прогуливались по павильону, переступая через лежащие на полу электрические кабели.
О, эти великолепные кинолейтенанты! Если бы благодарное человечество вздумало вдруг поставить памят-
399
ник богу Халтуры, то лучшей модели, чем кинематографический лейтенант, не найти. Когда в начале картины
появляется герой в белом кителе и лихо надетой морской
фуражке, можно сразу со спокойной душой убираться
вон из зала. Ничего доброго, осмысленного и интересного в картине уже не произойдет. Это сам бог Халтуры,
радостный и пустоголовый.
Покуда мы рассматривали декорацию и статистов,
позади вдруг послышался русский голос, хороший такой
голос, сочный, дворянский:
— Что, Коля, пойдем сегодня куда-нибудь?
Другой голос штабс-капитанского тембра ответил:
— А на какие шиши, Костенька, мы пойдем?
Мы живо обернулись.
Позади нас стояли два джентльмена во фраках. Коричневый грим покрывал их довольно потрепанные
лица. Стоячие воротнички заставляли их гордо задирать головы, но уныние было в глазах. Ах, совсем уже
не молод был Коля, да и Костя со своими морщинами
выглядел староватым. Они постарели здесь, в Голли вуде, — два, очевидно владивостокских, эмигранта.
Совсем не весело играть безымянного пароходного
джентльмена в танцевальной картине из жизни молодых идиотов. Сейчас потушат свет, надо будет сдать
фраки и стоячие воротнички в местный цейхгауз. Всю
жизнь они имели дело с цейхгаузами, и так, видно, будет до самой смерти.
Раздался сигнал, зажегся ослепительный свет. Девчонки, лейтенанты, фрачные джентльмены заторопились
на площадку.
Мы вышли из студии и уже через полчаса медленно
катили вместе с автомобильным потоком, пробираясь
в городок Санта-Моника подышать воздухом океана. Великая столица кинематографии пахла бензином и поджаренной ветчиной. Молодые девушки в светлых фланелевых брюках деловито шли по тротуарам. В Голливуд
400
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]