Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
В фойе было довольно пусто. Мы даже подумали
сперва, что опоздали и что концерт уже начался. В зале
тоже было немного народу, не больше половины.
«Однако чикагцы любят опаздывать», — решили мы.
Но мы напрасно поторопились обвинить чикагцев,
этих пунктуально точных людей. Они не опоздали. Они
просто не пришли. Концерт начался и закончился в полупустом зале.
На эстраде стоял пожилой человек в широкой визитке, с довольно большим животиком, на котором болталась цепочка с брелоками. Он стоял, широко расставив
ноги и сердито прижав подбородком скрипку. Это был
Крейслер — первый скрипач мира. Скрипка — опасный
инструмент. На нем нельзя играть недурно или просто
хорошо, как на рояле. Посредственная скрипичная игра
ужасна, а хорошая — посредственна и едва терпима.
На скрипке надо играть замечательно, только тогда игра
может доставить наслаждение. Крейслер играл с предельной законченностью. Он играл утонченно, поэтично
и умно. В Москве после такого концерта была бы получасовая овация. Чтобы ее прекратить, пришлось бы вынести рояль и погасить все люстры. Но тут, так же как
в Нью-Йорке, игра не вызвала восторга публики. Крейслеру аплодировали, но не чувствовалось в этих аплодисментах благодарности. Публика как бы говорила скрипачу: «Да, ты умеешь играть на скрипке, ты довел свое искусство до совершенства. Но искусство в конце концов
не такая уж важная штука. Стоит ли из-за него волноваться?» Крейслер, видимо, решил расшевелить публику.
Лучше бы он этого не делал. Он выбирал пьесы все более
и более банальные, какие-то жалкие вальсики и бостончики — произведения низкого вкуса. Он добился того,
что публика наконец оживилась и потребовала «бисов».
Это было унижение большого артиста, выпросившего
милостыню.
Мы вышли на Мичиган-авеню с тяжелым чувством.
201
— Вот, вот, сэры, — сказал нам мистер Адамс, — вы
требуете от американцев слишком многого. Несколько десятков лет тому назад со мной произошла одна история.
Да, да, мистеры, вам будет интересно ее послушать. В НьюЙорке впервые в мире состоялось представление вагнеровского «Парсифаля». Вы, наверно, знаете, что «Парсифаль»
был впервые поставлен только после смерти Вагнера и это
было в Нью-Йорке. Я, конечно, пошел. Сэры! Я очень люблю Вагнера. Я уселся в седьмом ряду и принялся слушать.
Рядом со мной сидел огромный рыжий джентльмен. Да, да,
сэры. Через пять минут после начала спектакля я заметил,
что рыжий джентльмен спит. В этом не было ничего ужасного, если бы он во время сна не наваливался на мое плечо
и не издавал довольно неприятного храпа. Я разбудил его.
Он встрепенулся, но уже через минуту снова спал. При
этом он опирался головой на мое плечо, как на подушку.
Сэры! Я не злой человек, да, да, да. Но я не мог этого вынести. О, но! Я изо всей силы толкнул рыжего джентльмена
локтем в бок. Он проснулся и долго смотрел на меня непонимающим взглядом. Потом на его лице выразилось страдание. «Простите, сэр, — сказал он, — но я очень несчастный человек, я приехал из Сан-Франциско в Нью-Йорк
только на два дня, и у меня множество дел. И в СанФранциско у меня жена-немка. Вы знаете, сэр, немцы —
сумасшедшие люди, они помешаны на музыке. Моя жена
не составляет исключения. Когда я уезжал, она сказала:
“Джемс, дай мне слово, что ты пойдешь на первое представление «Парсифаля». Боже! Какое это счастье — попасть на первое представление «Парсифаля»! Раз я не могу
на нем быть, то пойди хоть ты. Ты должен это сделать для
меня. Дай мне слово”. Я дал ей слово, а мы, деловые люди,
свое слово умеем держать. И вот я здесь, сэр!» Я посоветовал ему идти в свою гостиницу, так как слово он уже сдержал и ему уже не угрожает опасность стать нечестным человеком. И он сейчас же убежал, горячо пожав мою руку.
Да, да, да, сэры. Мне понравился этот рыжий джентльмен.
202
Вы не должны судить американцев слишком строго. Это
честные люди. Они заслуживают глубокого уважения.
Слушая рассказ мистера Адамса, мы пошли к отелю
и тут, к величайшему нашему ужасу, не нашли автомобиля. Не было нашего чудного мышиного кара. Миссис
Адамс полезла в свою сумку и не нашла в ней ключа. Случилось самое страшное, что только могло произойти
с нами в пути, — исчез автомобиль с ключом и автомобильным паспортом.
— Ах, Бекки, Бекки, — бормотал мистер Адамс в отчаянии. — Я тебе говорил, я говорил…
— Что ты мне говорил? — спросила миссис Адамс.
*
— О, но! Бекки! What did you do?
Все пропало. Да, да,
сэры! Я говорил. Нужно быть осторожным.
Мы вспомнили, что в машине лежали уложенные
в дорогу чемоданы, так как мы решили выехать из Чикаго сейчас же после концерта и заночевать по дороге
в каком-нибудь маленьком городке.
Мы шли по Мичиган-авеню, шатаясь от горя. Мы даже не чувствовали ледяного ветра, который раздувал наши пальто.
И тут внезапно мы увидели кар. Он стоял на другой
стороне улицы. Левое переднее колесо въехало на тротуар,
дверцы были раскрыты. Внутри горел свет. И даже фары
нашего мышиного сокровища сконфуженно светились.
Мы бросились к нему, издавая крики радости. Какое
счастье! Все было на месте — и ключ, и документы, и багаж. Занятые осмотром автомобиля, мы не заметили, как
к нам приблизился огромный полисмен.
— Вы хозяева автомобиля? — спросил он громовым
голосом.
— Иэс, сэр! — испуганно чирикнул мистер Адамс.
— А-а-а! — проревел гигант, глядя сверху вниз
на маленького толстенького Адамса. — А вы знаете,
* Что ты сделала? (англ.)
203
черт вас побери, где надо ставить машины в городе Чикаго?
— Но, мистер уфисер…— подобострастно ответил
Адамс.
— Я не уфисер! — заорал полицейский. — Я всего
только полисмен. Вы что, разве не знаете, что нельзя
оставлять автомобилей перед отелем на такой магистрали, как Мичиган-авеню? Это вам не Нью-Йорк. Я покажу
вам, как надо ездить в Чикаго!
Мистеру Адамсу, вероятно, почудилось, что «мистер
офисер» сейчас начнет его бить, и он закрыл голову руками.
— Да, да! — орал полицейский. — Это вам не НьюЙорк, чтобы бросать ваше корыто посредине самой главной улицы!
Он, очевидно, сводил какие-то свои стародавние счеты с Нью-Йорком.
— Знаете ли вы, что мне пришлось лезть в ваш паршивый кар, перетаскивать его на это место, а потом два
часа следить, чтобы его не украли?!
— Иэс, мистер офисер! — пролепетал Адамс.
— Я не офисер!
— О, о! Мистер полисмен! Ай эм вери, вери сори!
Я очень, очень сожалею!
— Уэлл! — сказал полисмен, смягчаясь. — Это вам
Чикаго, а не Нью-Йорк!
Мы думали, что нам дадут «тикет» (получающий «тикет» должен явиться в суд), что нас беспощадно оштрафуют, а может быть, даже посадят на электрический стул
(кто их там знает в Чикаго!). Но гигант вдруг захохотал
страшным басом и сказал:
— Ну, езжайте. И в другой раз помните, что это Чикаго, а не Нью-Йорк.
Мы поспешно влезли в машину.
— Гуд бай! — крикнул, оживившись, старик Адамс,
когда машина тронулась. — Гуд бай, мистер офисер!
В ответ мы услышали лишь неясный рев.
204
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
К ТИХОМУ ОКЕАНУ
Глава 19
НА РОДИНЕ
МАРКА ТВЕНА
начала путешествия мы проехали штаты Нью-Йорк,
С
Пенсильванию, Огайо, Мичиган, Индиану и Иллинойс. В памяти засели названия бесчисленных городков,
где мы завтракали, обедали, ходили в кино или ночевали.
Поукипси, Гудзон, Олбани, Троя, Оберн, Ватерлоо, Эйвон,
Фридония, Эри, Сандусски, Толидо, Пиория, Спрингфильд.
Во всех этих городках и в сотне других, здесь не названных, на главной площади стоят памятнички солдату
Гражданской войны Севера с Югом. Это очень смирные
памятники, маленького роста и совсем не воинственные.
Где-нибудь в старой Европе бронзовый или каменный
вояка обязательно размахивает саблей или несется на отчаянной лошадке и уж, во всяком случае, выкрикивает
что-нибудь вроде: «Вперед, чудо-богатыри!» Но памятники американских городков совершенно лишены воодушевления. Солдатик стоит, вяло опершись на винтов-
207
ку; ранец на спине застегнут по всем правилам, голова
склоняется на руки, и вот-вот ярый боец за освобождение негров задремлет, убаюканный осенней тишиной.
Памятники эти ввозились из Германии. Они совершенно одинаковы и разнятся один от другого не больше,
чем стандартная модель «форда» от «форда», который
снабжен пепельницей и потому стоит на полдоллара дороже. Есть солдатики совсем дешевые, такие маленькие,
что их можно было бы держать в комнате; есть подороже,
вроде уже описанного нами; есть, если так можно выразиться, модель-люкс — солдатик, у ног которого лежит
ядро. В общем, немецкий товар имелся на все цены, так
что каждый городок выбирал себе памятник по карману.
Только сравнительно недавно американцы освободились
в этом смысле от иностранной зависимости и стали наконец изготовлять чугунных и каменных солдатиков своими руками и из своих материалов.
Кроме того, каждый американский городок, жители
которого не лишены законного чувства патриотизма,
располагает еще пушкой времен той же войны Севера
с Югом и небольшой кучкой ядер. Пушка и ядра располагаются обычно неподалеку от солдатика и вкупе образуют военно-исторический раздел городка. Современная
его часть нам уже известна и состоит из автомобильных
заведений, аптек, ресторанов, магазинов пяти- и десятицентовых вещей и лавок колониальных товаров, принадлежащих фирме «Атлантик и Пасифик». Вывески этой
компании, красные с золотыми буквами, есть в каждом
городе. Лавки компании построены по одному образцу,
и в каком углу страны ни очутился бы покупатель, он
всегда знает, что в магазине «Атлантик и Пасифик» перец
лежит на левом прилавке, ваниль — на такой-то полке,
а кокосы — на такой-то. Эта величественная однотипность придает фирме «Атлантик и Пасифик» даже некие
черты бессмертия. Представляется, что в случае гибели
нашей планеты последними потухнут огни в лавках этой
208
«Атлантической и Тихоокеанской компании», так ревностно и преданно служит она потребителю, предоставляя ему обширный и всегда свежий ассортимент колониальных товаров, от бананов до сигарет и сигар, как из отечественных, так и импортных табаков.
Одинаково дурная погода провожала нас всю дорогу.
Только первый день пути светило холодноватое, примороженное солнце. Уже в Буффало шел дождь, в Кливлэнде он увеличился, в Детройте превратился в чистое наказанье, а в Чикаго сменился свирепым холодным ветром,
который срывал шляпы и чуть ли не тушил электрические рекламы.
Незадолго до Чикаго, в дожде и тумане, мы увидели
мрачное видение металлургического завода Гери. Металлургия и непогода вдвоем создали такой ансамбль, что
мороз продирал по коже. И только на другой день после
того, как мы вырвались из Чикаго, мы увидели голубое
небо, по которому ветер быстро и бесцеремонно гнал облака.
Дорога переменилась — не сама дорога, а все, что ее
окружало. Мы проехали наконец промышленный Восток и очутились на Среднем Западе.
Есть три верных приметы, по которым американцы
безошибочно определяют, что действительно начался
настоящий Запад. С витрин ресторанчиков и аптек исчезают объявления, рекламирующие «хат-дог», что означает «горячая собака».
«Горячая собака» не так уж далеко отстоит от обыкновенной собаки: это горячие сосиски. Во всем мире
всегда острят насчет сосисок и собачины, но только
на Востоке Америки эта шутка вошла в обиход, и собака
сделалась официальным названием сосисок.
Вместо хат-дог рестораны и аптеки выставляют в своих витринах плакаты, рекламирующие чисто западное
кушанье «бар-би-кью» — сандвичи с жареной свининой.
209
Затем, вместо оптимистических «олл райт» и «о’кэй»
в разговорах жителей Запада слышится не менее оптимистическое, но чисто местное «ю бет», что означает:
«держу пари», но употребляется во всех случаях жизни.
Например, если вы для проформы спрашиваете, вкусен
ли будет заказанный вами стейк из обеда № 3, девушка
с милой улыбкой ответит:
— Ю бет! Держу пари.
Последняя, самая важная примета — это старые автомобили, даже не старые, а старинные. В машинах девятьсот десятого года, на тонких колесах, целыми семьями
едут почтенные жители Запада. В старых и высоких фордовских купе неторопливо движутся фермеры в синих
оверолах, остроченных по шву белыми нитками. Здоровенные лапы фермеров крепко лежат на рулях. Плетется
куда-то семейство негров. Впереди сидит молодой негр,
рядом с ним жена. На заднем сиденье дремлет седая теща, а молодые негритята с невероятным любопытством
рассматривают наш желтый нью-йоркский номер. Семья
едет, как видно, далеко, потому что к машине привязаны
ведро и деревянная лестница. Высокоухие и долговязые
мулы тащат по дороге деревенские фургоны и площадки. Возницы, тоже в оверолах, управляют стоя. Ни разу
за всю дорогу мы не видели сидящего в своей повозке
погонщика мулов. Это такой стиль — стоять в повозке.
Старинных «фордов» делается все больше. Контуры их
старомодны, немножко смешны и в то же время трогательны. В них чувствуется что-то почтенное. Они узенькие, старенькие, но одновременно какие-то прочные.
Они вызывают доверие и уважение.
Им по двадцать и по двадцать пять лет, а они все идут,
возят, работают, честные, дешевые черные кареты.
Старик чуть дышит, все в нем трясется, от брезентового навеса остались клочья, а от запасного колеса только заржавленный обод, но он движется, делает свое дело,
милый и немножко комичный автомобильный ветеран.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]