Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
которых надо уговаривать, будто революции в Америке
не может быть.
— Нет, сэры, когда вы видите из тридцати пяти по-
лос воскресного выпуска газеты двадцать пять, занятых
рекламой, не думайте, что ее никто не читает. О, но! Это
было бы глупо так думать. Нет такой рекламы, которая
не нашла бы своего читателя.
Мы подъехали к Ниагарскому водопаду перед вече-
ром.
Обдаваемые водяной пылью, мы долго смотрели
на водопад, обрушивавший с высоты небоскреба тысячи тонн воды, которую еще не успели разлить по бутылочкам и продать под видом самого освежающего, самого целебного напитка, благотворно действующего
на щитовидную железу, помогающего изучению математики и способствующего совершению удачных биржевых сделок.
Мистер Адамс что-то крикнул, но шум водопада за-
глушал его голос.
Вечером, когда мы уезжали из города Ниагары, мис-
сис Адамс остановила автомобиль у тротуара, чтобы разузнать дорогу в Кливленд, который лежал на нашем пути
к Детройту. Улица была пуста, если не считать двух пожилых людей, по виду рабочих, стоявших у фонаря. Мистер
Адамс еще только начал опускать стекло автомобильной
дверцы, а они уже бросились к машине, отталкивая друг
друга, чтобы поскорее узнать, что нам нужно. Мистер
Адамс спросил дорогу на Кливленд. Они заговорили вместе. Некоторое время ничего нельзя было понять. Но один
из них в конце концов захватил инициативу в свои руки,
оттер товарища и принялся объяснять нам.
— Боже ты мой! Дорогу на Кливленд! — говорил он
горячо. — Да ведь я родился в Кливленде! Уж я-то знаю
дорогу на Кливленд! Еще бы! На меня вы можете смело
положиться. Ай-яй-яй! Дорогу на Кливленд! Нет, вам положительно повезло, что вы напали на меня!
161
Он так был счастлив помочь нам, с таким жаром объ-
яснял, в каком месте надо свернуть направо, в каком налево и где можно дешево поужинать, что его товарищ
чуть не плакал от зависти и все время пытался вступить
в разговор. Но уроженец Кливленда не давал ему пикнуть. Он не дал пикнуть даже мистеру Адамсу. Когда мы
уезжали, он сильно горевал. Он был готов ехать с нами
до самого Кливленда, чтобы только быть уверенным, что
мы не собьемся с дороги.
Провожали они нас такими мощными «гуд найт»,
как будто мы были их родственниками, уезжавшими
на войну.
Глава 15
ДИРБОРН
аш кар торжественно въехал в то самое место, где
Н
его сделали только несколько месяцев тому назад,
в город Дирборн — центр фордовской автомобильной
промышленности. Боже ты мой! Сколько мы увидели
здесь каров благородного мышиного цвета! Они стояли
у обочин, дожидаясь своих хозяев, или катились по широчайшим бетонным аллеям дирборнского парка, или,
совсем новенькие, только что с конвейера, покоились
на проезжающих грузовиках. А мы-то думали, что купили себе автомобиль единственного, неповторимого
цвета! Правда, на дорогах мы уже встречали много мышиных автомобильчиков. Но мы утешали себя тем, что
это другие оттенки того же цвета или что у них не такая
обтекаемая форма, как у нашего, они не так каплевидны. Мы очень дорожили каплевидностью своей заводной мышки. А тут вдруг такой удар!
Если бы города могли выбирать для себя погоду, как
человек подбирает галстук к носкам, то Дирборн обязательно выбрал бы к своим кирпичным двухэтажным до-
163
мам ненастный день в дождливую желто-серую полоску.
День был ужасен. Холодная водяная пыль носилась в воздухе, покрывая противным гриппозным блеском крыши,
бока автомобилей и низкие здания Мичиган-авеню, соединяющей Дирборн с Детройтом. Сквозь дождь светились зажженные с утра вывески аптек.
— В такой самый день, — сказал мистер Адамс, оборачиваясь к нам, — один джентльмен, как рассказывает
Диккенс, надел, по обыкновению, цилиндр и отправился
в свою контору. Надо вам сказать, что дела этого джентльмена шли отлично. У него были голубоглазые дети, красивая жена, и он зарабатывал много денег. Это видно хотя бы из того, что он носил цилиндр. Не каждый в Англии ходит на работу в шелковой шляпе. И вдруг,
переходя мост через Темзу, джентльмен молча прыгнул
в воду и утонул. Но, но, сэры! Вы должны понять! Счастливый человек по дороге в свою контору бросается в воду! Джентльмен в цилиндре кидается в Темзу! Вам не кажется, что в Дирборне тоже хочется надеть цилиндр?
Улица кончилась. С высоты эстакады открылся суровый индустриальный вид. Звонили сигнальные колокола
паровозов, разъезжавших между цехами. Большой пароход, свистя, шел по каналу, направляясь к самой середине
завода. В общем, здесь было все то, что отличает промышленный район от детского сада, — много дыма, пара, лязга, очень мало улыбок и счастливого лепета. Тут
чувствовалась какая-то особая серьезность, как на театре
военных действий, в прифронтовой полосе. Где-то близко люди участвуют в чем-то очень значительном — делают автомобили.
Пока мистер Адамс и мистер Грозный, который вовсе
был не мистер, а товарищ Грозный, представитель нашего «Автостроя» в Дирборне, получали для нас разрешение осмотреть завод, мы стояли в холле информационного бюро и рассматривали установленный на паркете
«форд» нового выпуска. В зале он казался больше, чем
164
на улице. Представлялось невероятным, что заводы Форда выпускают каждый день семь тысяч штук таких сложных и красивых машин.
Хотя был конец тридцать пятого года, Дирборн и Детройт были переполнены рекламными экземплярами
модели тридцать шестого. Образцы автомобилей стояли
в отельных вестибюлях, в магазинах дилеров. Даже в витринах аптек и кондитерских, среди пирожных, клистиров и сигарных коробок, вращались автомобильные колеса на толстых файрстоновских шинах. Мистер Генри
Форд не делал тайны из своей продукции. Он выставлял
ее где только можно. Зато в лаборатории у него стоял заветный предмет — модель 1938 года, о которой ходят самые разноречивые слухи. Мотор у нее будто бы помещается сзади; радиатора будто бы вовсе нет; купе будто бы
вдвое больше — и вообще, тысяча и одна автомобильная
ночь. Этого до поры до времени никто не увидит, в особенности люди из «Дженерал Моторс», который в нескольких милях от Форда изготовляет «шевроле» и «плимуты» — машины фордовского класса.
Разрешение было получено очень быстро. Администрация предоставила нам гостевой «линкольн», в котором была даже медвежья полость, очевидно из желания
создать гостям с далекого севера наивозможно близкую
им родную обстановку. К «линкольну» были приданы
шофер и гид. Мы въехали в заводские дворы.
По застекленной галерее, соединяющей два корпуса,
в желтоватом свете дня медленно плыли подвешенные
к конвейерным цепям автомобильные детали. Это медленное, упорное, неотвратимое движение можно было
увидеть всюду. Везде — над головой, на уровне плеч или
почти у самого пола — ехали автомобильные части: отштампованные боковинки кузовов, радиаторы, колеса,
блоки моторов; ехали песочные формы, в которых еще
светился жидкий металл, ехали медные трубки, фары, капоты, рулевые колонки с торчащими из них тросами. Они
165
то уходили вверх, то спускались, то заворачивали за угол.
Иногда они выходили на свежий воздух и двигались вдоль
стены, покачиваясь на крюках, как бараньи тушки. Миллионы предметов текли одновременно. От этого зрелища
захватывало дыхание.
Это был не завод. Это была река, уверенная, чуточку
медлительная, которая убыстряет свое течение, приближаясь к устью. Она текла и днем, и ночью, и в непогоду,
и в солнечный день. Миллионы частиц бережно несла
она в одну точку, и здесь происходило чудо — вылупливался автомобиль.
На главном фордовском конвейере люди работают
с лихорадочной быстротой. Нас поразил мрачновозбужденный вид людей, занятых на конвейере. Работа
поглощала их полностью, не было времени даже для того, чтобы поднять голову. Но дело было не только в физическом утомлении. Было похоже, что люди угнетены
душевно, что их охватывает у конвейера ежедневное шестичасовое помешательство, после которого, воротясь
домой, надо каждый раз подолгу отходить, выздоравливать, чтобы на другой день снова впасть во временное
помешательство.
Труд расчленен так, что люди конвейера ничего
не умеют, у них нет профессии. Рабочие здесь не управляют машиной, а прислуживают ей. Поэтому в них не видно
собственного достоинства, которое есть у американского
квалифицированного рабочего. Фордовский рабочий получает хорошую заработную плату, но он не представляет собой технической ценности. Его в любую минуту могут выставить и взять другого. И этот другой в двадцать
две минуты научится делать автомобили. Работа у Форда
дает заработок, но не повышает квалификации и не обеспечивает будущего. Из-за этого американцы стараются
не идти к Форду, а если идут, то мастерами, служащими.
У Форда работают мексиканцы, поляки, чехи, итальянцы,
негры.
166
Конвейер движется, и одна за другой с него сходят превосходные и дешевые машины. Они выезжают через широкие ворота в мир, в прерию, на свободу. Люди, которые
их сделали, остаются в заключении. Это удивительная картина торжества техники и бедствий человека.
По конвейеру ехали автомобили всех цветов: черные,
вашингтонские голубые, зеленые, машины цвета пушечного металла (так он официально называется), даже, ох,
ох, благородные мышиные. Был один кузов яркоапельсинового цвета, как видно будущий таксомотор.
Среди гама сборки и стука автоматических гаечных
ключей один человек сохранял величавое спокойствие.
Это был маляр, на обязанности которого лежало проводить тонкой кисточкой цветную полоску на кузове.
У него не было никаких приспособлений, даже муштабеля, чтобы поддерживать руку. На левой руке его висели
баночки с разными красками. Он не торопился. Он даже
успевал окинуть свою работу взыскательным взглядом.
На автомобиле мышиного цвета он делал зеленую полоску. На апельсиновом такси он провел синюю полоску.
Это был свободный художник, единственный человек
на фордовском заводе, который не имел никакого отношения к технике, какой-то нюрнбергский мейстерзингер, свободолюбивый мастер малярного цеха. Вероятно,
в фордовской лаборатории установили, что проводить
полоску именно таким средневековым способом выгоднее всего.
Загремел звонок, конвейер остановился, и в здание
въехали маленькие автомобильные поезда с завтраком
для рабочих. Не умывая рук, рабочие подходили к вагончикам, покупали сандвичи, помидорный сок, апельсины... и садились на пол.
— Сэры, — сказал мистер Адамс, внезапно оживившись, — вы знаете, почему у мистера Форда рабочие завтракают на цементном полу? Это очень, очень интересно, сэры. Мистеру Форду безразлично, как будет завтра-
167
кать его рабочий. Он знает, что конвейер все равно
заставит его сделать свою работу, независимо от того, где
он ел, на полу, за столом, или даже вовсе ничего не ел. Вот
возьмите, например, «Дженерал Электрик». Было бы глупо думать, сэры, что администрация «Дженерал Электрик» любит рабочих больше, чем мистер Форд. Может
быть, даже меньше. А между тем у них прекрасные столовые для рабочих. Дело в том, сэры, что у них работают
квалифицированные рабочие и с ними надо считаться,
они могут уйти на другой завод. Это чисто американская
черта, сэры. Не делать ничего лишнего. Не сомневайтесь
в том, что мистер Форд считает себя другом рабочих.
Но он не истратит на них ни одной лишней копейки.
Нам предложили сесть в только что сошедшую с конвейера машину. Каждая машина делает два-три испытательных круга по специальной заводской дороге. Это
в некотором роде образец очень плохой дороги. Можно
объехать все Штаты и не найти такой. В общем, дорога
была не так уж плоха. Несколько корректных ухабов, небольшая, даже симпатичная лужица — вот и все, ничего
ужасного. И автомобиль, сделанный на наших глазах руками людей, не имеющих никакой профессии, показал
замечательные свойства. Он брал крутые повороты
со скоростью пятидесяти пяти миль в час, прекрасно сохранял устойчивость, на третьей скорости шел не быстрее пяти миль в час и так мягко перескакивал через
ухабы, будто их и вовсе не было.
— Да, да, да! — радостно говорил Адамс. — Мистер
Форд умеет делать автомобили. Но, но, сэры, о, но! Вы даже не понимаете, какой прогресс произошел в этом деле.
«Форд» тридцать пятого года лучше, чем «кадиллак»
двадцать восьмого года. За семь лет машина дешевого
класса сделалась лучше, чем была машина высшего класса. Вот, вот, пожалуйста! Запишите в свои книжечки, мистер Илф и мистер Петров, если вы хотите знать, что такое Америка.
168
Здесь не только текли части, соединяясь в автомобили, не только автомобили вытекали из заводских ворот
непрерывной чередой, но и сам завод непрерывно изменялся, совершенствовался и дополнял свое оборудование.
В литейной товарищ Грозный вдруг восторженно зачертыхался. Он не был здесь только две недели, и за это
время в цехе произошли очень серьезные и важные изменения. Товарищ Грозный стоял посреди цеха, и на его
лице, озаряемом вспышками огня, отражался такой восторг, что полностью оценить и понять его мог, конечно,
только инженер, просто инженер, а не инженер человеческих душ.
Серо-желтый день быстро перешел в черно-желтые
сумерки. Когда мы покидали завод, во дворе уже стояло
громадное каре готовых автомобилей, и среди них, где-то
в центре, мы заметили ярко-апельсиновый таксомотор,
еще недавно шедший по конвейеру.
В парикмахерской на Мичиган-авеню, где мы стриглись, один мастер был серб, другой — испанец, третий — словак, а четвертый — еврей, родившийся в Иерусалиме. Обедали мы в польском ресторане, где подавала
немка. Человек, у которого мы на улице спросили дорогу,
не знал английского языка. Это был грек, недавно прибывший сюда, прямо к черту в пекло, с Пелопоннесского
полуострова. У него были скорбные черные глаза философа в изгнании. В кинематографе мы внезапно услышали в темноте громко произнесенную фразу: «Маня, я же
тебе говорил, что на этот пикчер не надо было ходить».
— Вот, вот, мистеры, — говорил Адамс, — вы находитесь в самой настоящей Америке.
Утром мы отправились к мистеру Соренсену, директору всех заводов Форда, разбросанных по миру.
Мы прошли через зал, на чистом паркетном полу которого были разложены детали стандартного автомобиля, и прямо в пальто и шляпах были введены в стеклян-
169
ный директорский кабинет. Здесь стоял большой письменный стол, на котором не лежало ни одной бумажки,
был только один телефон и настольный календарь.
В кабинет вошел высокий худой человек в сером костюме, с седой головой, свежим лицом и походкой легкоатлета. В руке он держал маленькую черную деталь
из пластмассы. Это был мистер Соренсен, датчанин
по происхождению, сын печника, сам когда-то печник,
а потом модельщик.
Уже перед отъездом из Америки мы прочли в вашингтонской газете небольшую заметку, где перечислялся десяток людей, получающих наибольшее жалованье
в стране. Мистер Соренсен был на десятом месте. Первое
место занимала Мэй Вест, кинозвезда, вульгарная, толстая, недаровитая баба. Она получила в тридцать пятом
году четыреста пятьдесят тысяч долларов. Соренсен получил сто двенадцать тысяч.
Он сразу заговорил про деталь, которую держал в руке. Раньше она делалась из стали, теперь ее сделали
из пластмассы и сейчас испытывают.
— Мы все время находимся в движении, — сказал
мистер Соренсен. — В этом вся суть автомобильной промышленности. Ни минуты застоя, иначе нас обгонят.
Нам надо думать сейчас о том, что мы будем делать в сороковом году.
Он вышел из комнаты и вернулся, таща в руках отливку. Это был блок мотора, который он отлил из стали
лично, своими директорскими руками.
— Мы еще долго будем испытывать, что получилось. Но, очевидно, это войдет в наш автомобиль.
Мы потрогали блок, который войдет в состав машины через несколько лет.
Мистер Соренсен повел нас смотреть фотографию,
где он был снят вместе с директором Горьковского завода
Дьяконовым и Грозным. Простецки улыбаясь, все трое
смотрели прямо в аппарат.
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]