Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Одноэтажная Америка
.pdf
Синг-Синг, но он отдал распоряжение своему помощнику сделать для нас все, что только возможно.
После этого нас впустили в приемную, белую комнату
с начищенными до самоварного блеска плевательницами,
и заперли за нами решетку. Мы никогда не сидели в тюрьмах, и даже здесь, среди банковской чистоты и блеска, грохот запираемой решетки заставил нас вздрогнуть.
Помощник начальника Синг-Синга оказался человеком с суховатой и сильной фигурой. Мы немедленно начали осмотр.
Сегодня был день свиданий. К каждому заключенному — конечно, если он ни в чем не провинился — могут
прийти три человека. Большая комната разделена полированными поручнями на квадратики. В каждом квадрате друг против друга поставлены две коротких скамейки,
ну, какие бывают в трамвае. На этих скамейках сидят заключенные и их гости. Свидание продолжается час. У выходных дверей стоит один тюремщик. Заключенным полагается серая тюремная одежда, но носить можно
не весь костюм. Какая-нибудь его часть должна быть казенной — либо брюки, либо серый свитер. В комнате стоял ровный говор, как в фойе кинематографа. Дети, пришедшие на свидание с отцами, бегали к кранам пить воду. Знакомый нам старик не сводил глаз со своего милого
сына. Негромко плакала женщина, и ее муж, заключенный, понуро рассматривал свои руки.
Обстановка свиданий такова, что гости, безусловно,
могут передать заключенному какие-нибудь запрещенные предметы. Но это бесполезно. Каждого заключенного при возвращении в камеру сейчас же за дверью зала
свиданий обыскивают.
По случаю выборов в тюрьме был свободный день.
Переходя через дворы, мы видели небольшие группы
арестантов, которые грелись на осеннем солнце либо
играли в неизвестную нам игру с мячом (наш проводник
сказал, что это итальянская игра и что в Синг-Синге си-
81
дит много итальянцев). Однако людей было мало. Большинство заключенных находилось в это время в зале тюремного кино.
— Сейчас в тюрьме сидит две тысячи двести девяносто девять человек, — сказал заместитель мистера Льюиса. — Из них восемьдесят пять человек приговорены
к вечному заключению, а шестнадцать — к электрическому стулу. И все эти шестнадцать, несомненно, будут
казнены, хотя и надеются на помилование.
Новые корпуса Синг-Синга очень интересны. Несомненно, что на их постройке сказался общий уровень
американской техники возведения жилищ, а в особенности уровень американской жизни, то, что в Америке называется «стандард оф лайф».
Самое лучшее представление об американской тюрьме дала бы фотография, но, к сожалению, внутри
Синг-Синга не разрешается фотографировать.
Вот что представляет собой тюремный корпус: шесть
этажей камер, узких, как пароходные каюты, стоящих одна рядом с другой и снабженных вместо дверей львиными решетками. Вдоль каждого этажа идут внутренние
металлические галереи, сообщающиеся между собой такими же металлическими лестницами. Меньше всего это
похоже на жилье, даже тюремное. Утилитарность постройки придает ей заводской вид. Сходство с каким-то
механизмом еще усиливается тем, что вся эта штука накрыта кирпичной коробкой, стены которой почти
сплошь заняты окнами. Через них и проходит в камеру
дневной и в небольшой степени солнечный свет, потому
что в камерах окон нет.
В каждой камере-каюте есть кровать, столик и унитаз,
накрытый лакированной крышкой. На гвоздике висят
радионаушники. Две-три книги лежат на столе. К стене
прибито несколько фотографий — красивые девушки,
или бейсболисты, или ангелы господни, в зависимости
от наклонности заключенного.
82
В трех новых корпусах каждый заключенный помещается в отдельной камере. Это тюрьма усовершенствованная, американизированная до предела, удобная, если
можно применить такое честное, хорошее слово по отношению к тюрьме. Здесь светло и воздух сравнительно
хорош.
— В новых корпусах, — сказал наш спутник, — помещаются тысяча восемьсот человек. Остальные пятьсот
находятся в старом здании, построенном сто лет тому
назад. Пойдемте.
Вот это была уже настоящая султанско-константинопольская тюрьма.
Встать во весь рост в этих камерах нельзя. Когда садишься на кровать, колени трутся о противоположную
стену. Две койки помещаются одна над другой. Темно,
сыро и страшно. Тут уже нет ни сверкающих унитазов,
ни умиротворяющих картинок с ангелами.
Как видно, на наших лицах что-то отразилось, потому
что помощник начальника поспешил развеселить нас.
— Когда вас пришлют ко мне, — сказал он, — я помещу вас в новый корпус. Даже найду вам камеру с видом на Гудзон, у нас есть такие для особо заслуженных
заключенных. И он добавил уже совершенно серьезно: — У вас, я слышал, пенитенциарная система имеет
своей целью исправление преступника и возвращение
его в ряды общества. Увы, мы занимаемся только наказанием преступников.
Мы заговорили о вечном заключении.
— У меня сейчас есть арестант, — сказал наш проводник, — который сидит уже двадцать два года. Каждый
год он подает просьбу о помиловании, и каждый раз, когда рассматривается его дело, просьбу решительно отклоняют, такое зверское преступление совершил он когда-то.
Я бы его выпустил. Это совершенно другой теперь человек. Я бы вообще выпустил из тюрьмы половину заключенных, так как они, по-моему, не представляют опасно-
83
сти для общества. Но я только тюремщик, и сам ничего
не могу сделать.
Нам показали еще больницу, библиотеку, зубоврачебный кабинет — в общем, все богоугодные и культурнопросветительные учреждения. Мы подымались на лифтах, шли по прекрасным коридорам. Конечно, ничего
из средств принуждения — карцеров и тому подобных
вещей — нам не показывали, и мы об этом, из вполне
понятной вежливости, не просили.
В одном из дворов мы подошли к одноэтажному глухому кирпичному дому, и помощник начальника собственноручно отпер двери большим ключом. В этом доме по приговорам суда штата Нью-Йорк производятся
казни на электрическом стуле.
Стул мы увидели сразу.
Он стоял в поместительной комнате без окон, свет
в которую проникал через стеклянный фонарь в потолке.
Мы сделали два шага по белому мраморному полу и остановились. Позади стула, на двери, противоположной той,
через которую мы вошли, большими черными буквами
было выведено: «Сайленс!» — «Молчание!»
Через эту дверь вводят приговоренных.
О том, что их просьба о помиловании отвергнута
и что казнь будет приведена в исполнение сегодня же,
приговоренным сообщают рано утром. Тогда же приговоренного приготовляют к казни — выбривают на голове небольшой кружок, для того чтобы электрический ток
беспрепятственно мог сделать свое дело.
Целый день приговоренный сидит в своей камере. Теперь, с выбритым на голове кружком, ему надеяться уже
не на что.
Казнь совершается в одиннадцать-двенадцать часов
ночи.
— То, что человек в течение целого дня испытывает
предсмертные мученья, очень печально, — сказал наш
спутник, — но тут мы ничего не можем сделать. Это —
84
требование закона. Закон рассматривает эту меру как дополнительное наказание.
На этом стуле были казнены двести мужчин и три
женщины, между тем стул выглядел совсем как новый.
Это был желтый деревянный стул с высокой спинкой
и с подлокотниками. У него был на первый взгляд довольно мирный вид, и если бы не кожаные браслеты, которыми захватывают руки и ноги осужденного, он легко
мог бы стоять в каком-нибудь высоконравственном семействе. На нем сидел бы глуховатый дедушка, читал бы
себе свои газеты.
Но уже через мгновенье стул показался очень неприятным. Особенно угнетали отполированные подлокотники. Лучше было не думать о тех, кто их отполировал
своими локтями.
В нескольких метрах от стула стояли четыре прочных
вокзальных скамьи. Это для свидетелей. Еще стоял небольшой столик. В стену вделан был умывальник. Вот
все, вся обстановка, в которой совершается переход
в лучший мир из худшего. Не думал, наверно, юный Томас Альва Эдисон, что электричество будет исполнять
и такие мрачные обязанности.
Дверь в левом углу вела в помещение размером чуть
побольше телефонной будки. Здесь на стене находился
мраморный распределительный щит, самый обыкновенный щит с тяжеловесным старомодным рубильником,
какой можно увидеть в любой механической мастерской
или в машинном отделении провинциального кинематографа. Включается рубильник, и ток с громадной силой
бьет через шлем в голову подсудимого — вот и все, вся
техника.
— Человек, включающий ток, — сказал наш гид, —
получает сто пятьдесят долларов за каждое включение.
От желающих нет отбоя.
Конечно, все слышанные нами когда-то разговоры
о том, что якобы три человека включают ток и что
85
ни один из них не знает, кто действительно привел казнь
в исполнение, оказались выдумкой. Нет, все это гораздо
проще. Сам включает и сам все знает, и одного только
боится, как бы конкуренты не перехватили выгодную работенку.
Из комнаты, где совершается казнь, дверь вела в анатомический покой, а еще дальше была совсем уже тихая
комнатка, до самого потолка заполненная простыми деревянными гробами.
— Гробы делают заключенные у нас же в тюрьме, —
сообщил наш проводник.
— Ну, ладно, кажется насмотрелись! Можно идти!
Внезапно мистер Адамс попросился на электрический стул, чтобы испытать ощущение приговоренного
к смерти.
— Но, но, сэры, — пробормотал он, — это не займет
слишком много времени.
Он прочно утвердился на просторном сиденье и торжественно посмотрел на всех. С ним стали проделывать
обычный обряд. Пристегнули к спинке стула широким
кожаным поясом, ноги прижали браслетами к дубовым
ножкам, руки привязали к подлокотникам. Шлем надевать на мистера Адамса не стали, но он так взмолился,
что к его сверкающей голове приложили обнаженный
конец провода. На минуту стало очень страшно. Взгляд
мистера Адамса сверкал невероятным любопытством.
Сразу было видно, что он из тех людей, которым все хочется проделать на себе, до всего дотронуться своими руками, все увидеть и все услышать самому.
Перед тем как покинуть Синг-Синг, мы вошли в помещение церкви, где в это время шел киносеанс. Полторы тысячи арестантов смотрели картину «Доктор Сократ». Здесь
обнаружилось похвальное стремление администрации дать
заключенным самую свежую картину. Действительно,
«Доктор Сократ» шел в этот день в Осенинге, на воле. Вызывало, однако, изумление то, что картина была из бандит-
86
ской жизни. Показывать ее заключенным было все равно
что дразнить алкоголика видом бутылки с водкой. Было
уже поздно, мы поблагодарили за любезный прием, львиная клетка растворилась, и мы ушли. После сидения на электрическом стуле мистер Адамс внезапно впал в меланхолию и молчал всю дорогу.
На обратном пути мы увидели грузовой автомобиль,
сошедший с дороги. Задняя половина его была снесена
начисто. Толпа обсуждала происшествие. В другом месте
еще большая толпа слушала оратора, распространявшегося насчет сегодняшних выборов. Здесь все автомобили
несли на своих задних стеклах избирательные листовки.
Еще дальше — в рощах и лесках — догорала безумная
осень.
Вечером мы пошли смотреть счастье среднего американца — пошли в ресторан «Голливуд».
Было семь часов. Электрическое панно величиной
в полдома горело над входом в ресторан. Молодые люди
в полувоенной форме, принятой для прислуги в отелях,
ресторанах и театриках, ловко подталкивали входящих.
В подъезде висели фотографии голых девушек, изнывающих от любви к населению.
Как во всяком ресторане, где танцуют, середина «Голливуда» была занята продолговатой площадкой. По сторонам
площадки, немного подымаясь над ней, помещались столики. Над всем возвышался многолюдный джаз.
Джаз можно не любить, в особенности легко разлюбить его в Америке, где укрыться от него невозможно.
Но, вообще говоря, американские джазы играют хорошо.
Джаз ресторана «Голливуд» представлял собой на диво
слаженную эксцентрическую музыкальную машину,
и слушать его было приятно.
Когда тарелки с малоинтересным и нисколько не воодушевляющим американским супом стояли уже перед
нами, из-за оркестра внезапно выскочили девушки, голые наполовину, голые на три четверти и голые на девять
87
десятых. Они ревностно заскакали на своей площадке,
иногда попадая перьями в тарелки с супом или баночки
с горчицей.
Вот так, наверно, суровые воины Магомета представляли себе рай — на столе еда, в помещении тепло, и гурии делают свое старинное дело.
Потом девушки еще много раз выбегали: в промежутке между первым и вторым, перед кофе, во время кофе. Хозяин «Голливуда» не давал им лениться.
Это соединение примитивной американской кулинарии со служебным сладострастием внесло в наши души
некоторое смятение.
Ресторан был полон. Обед здесь обходился доллара
в два на одного человека. Значит, средненький ньюйоркский человек может прийти сюда раз в месяц, а то
и реже. Зато он наслаждается вовсю. Он и слушает джаз,
и ест котлетку, и любуется гуриями, и сам танцует.
Лица у одних танцовщиц были тупые, у других —
жалкие, у третьих — жестокие, но у всех одинаково усталые.
Мы попрощались. Нам было грустно от ньюйоркского счастья.
Глава 8
БОЛЬШАЯ
НЬЮ-ЙОРКСКАЯ
АРЕНА
лены клуба «Немецкое угощение» собираются каж-
Ч
дый вторник в белом зале нью-йоркского отеля
«Амбассадор».
Само название клуба дает точное представление о правах и обязанностях его членов. Каждый платит за себя.
На этой мощной экономической базе объединилось довольно много журналистов и писателей. Но есть исключение. Почетные гости не платят. Зато они обязаны произнести какую-нибудь смешную речь. Все равно о чем,
лишь бы речь была смешная и короткая. Если никак
не выйдет смешная, то короткой она должна быть в любом случае, потому что собрания происходят во время завтрака и все торжество продолжается только один час.
В награду за речь гость получает легкий завтрак
и большую гипсовую медаль клуба, на которой изобра-
89
жен гуляка в продавленном цилиндре, дрыхнущий под
сенью клубных инициалов.
При общих рукоплесканиях медали навешиваются
гостям на шею, и все быстро расходятся. Вторник — деловой день, все члены «Немецкого угощения» — деловые
люди. В начале второго все они уже сидят в своих офисах
и делают бизнес. Двигают культуру или просто зарабатывают деньги.
На таком собрании мы увидели директора «Медисон-сквер-гарден», самой большой нью-йоркской арены, где устраиваются самые большие матчи бокса, самые
большие митинги, вообще все самое большое.
В этот вторник гостями были мы, приезжие советские
писатели, известный американский киноактер и директор «Медисон-сквер-гарден», о котором только что говорилось.
Мы сочинили речь, упирая главным образом не на
юмор, а на лаконичность, — и последней достигли вполне. Речь перевели на английский язык, и один из нас, нисколько не смущаясь тем, что находится в столь большом
собрании знатоков английского языка, прочел ее по бумажке.
Вот она в обратном переводе с английского на русский:
«Мистер председатель и джентльмены!
Мы совершили большое путешествие и покинули
Москву, чтобы познакомиться с Америкой. Кроме НьюЙорка, мы успели побывать в Вашингтоне и Гартфорде.
Мы прожили в Нью-Йорке месяц и к концу этого срока
почувствовали, что успели полюбить ваш великий, чисто
американский город.
Внезапно нас облили холодной водой.
— Нью-Йорк — это вовсе не Америка, — сказали
нам наши новые друзья. — Нью-Йорк — это только
мост между Европой и Америкой. Вы все еще находитесь
на мосту.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]