Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Метафора в лексической системе современного немецкого языка. Монография
.pdf
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
следие в целом, мы вынуждены считаться с символикой, которая
выкристаллизовывается в течение многих столетий и даже тысячелетий (Rasmussen, 1974: 1,2). Наподобие многогранного кристалла, символ вбирает в себя и отражает самые разнообразные
и глубокие оттенки значения, причем богатое смысловое содержание присутствует в нем в «свернутом» виде (Лосев, 1970: 10).
Символы являются вербально-понятийными инструментами
не дающими человеку утонуть в обилии деталей и снабжающими его облеченными в конкретную форму концептами, помогающими ему справиться с проблемами окружающей его реальности.
Любой символ акцентирует наше внимание на отношении между
частью и целым, т.е.между самим символом и тем, что символизируется. Если этого нет, символ в лучшем случае бесполезен и будет рано или поздно отброшен за ненадобностью. Таким образом,
мы имеем дело со своеобразной символической редукцией, когда бесконечный процесс трансформируется в конечный объект.
В этом кроется один из парадоксов символизма: часть фиксируется как независимое целое и рассматривается, как если бы она была
целым (Foss, 1966: 10, 20).
О бесконечности символов говорит и А. Ф. Лосев, отмечая,
что они могут указывать на любые области инобытия, в том числе
безграничные; именно поэтому категория символа, с одной стороны, всегда конечна, а с другой – бесконечна (Лосев, 1982: 443).
В символе мы обнаруживаем как откровение, так и тайну. Если
бы посредством символа было сказано абсолютно все, не было
бы и никакой символизации; если бы было все сокрыто, эффект
был бы сходным. Таким образом, символ – это некая «золотая
середина» между тем, что мы знаем, и тем, чего не знаем. Иными
словами, это встреча конечного с бесконечным (Levin, 1956: 19).
По замечанию Ролло Мэя, символы выражают «квинтэссенцию нашего опыта»; человек создает символы наяву и воссоздает их во сне, осмысливая с их помощью окружающий его мир.
Символ – это своего рода опознавательный знак, несущий в себе
глубокое значение: в нем видимое накладывается на невидимое, чувственное на интеллектуальное, а временное на вечное
(May, 1961: 10).
,
81
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
Представляется, что структура символа голографична: в ней
закодировано достаточное количество понятийно-эмоционального содержания, причем как на поверхностном, так и на глубинном уровнях. Покидая отведенную обычному слову одномерную
плоскость, символ выходит в многомерное концептуально-семантическое пространство, в котором суверенно выполняет репрезентативную функцию. Возможно, именно поэтому он в меньшей
степени, чем собственно метафора, контекстозависим.
Символическая номинация в целом является одним из базовых атрибутов человеческого существования; это, среди прочего, то, что отличает человека от всех других живых существ
на Земле. В отличие от внутренне противоречивого и достаточно конкретного динамизма метафоры символ, как правило, более абстрактен и стабилен: только то, что хорошо известно и узнаваемо, может быть репрезентировано символически. Являясь
составной частью языка, он сохраняет свой уникальный статус
и представляет своеобразную вербальную проекцию спрессованного социально-культурного опыта. Замечено, что символы
с трудом поддаются лексикографическому описанию и иногда
вообще не находят фиксации в словарях – возможно, именно потому, что они многоплановы и их функциональный аспект преобладает над чисто семантическим.
Мы все так или иначе являемся носителями символов, причем
отнюдь не только тогда, когда размахиваем национальным флагом на футбольном матче или когда носим нашейный крестик,
подаренный в детстве бабушкой. Однако в то время как социальные символы служат целям коммуникации, личные являются скорее одним из элементов самовыражения. Они тесно связаны; так,
первые иногда подсказывают и даже диктуют вторым актуальные
формы презентации.
Отмахиваться от символов конкретных и от символики в целом
всегда контрпродуктивно. Они вездесущи, хотя их интерпретация
может варьироваться в зависимости от временного, локального,
культурного или социального контекстов. В конце концов, сны
также раньше считались «нагромождением бессмыслицы», пока
люди не стали заниматься их серьезным изучением и не постигли
82
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
их глубинного символического значения, рефлектирующего комплексные аспекты личности.
Не подлежит сомнению, что между символом и метафорой существует вполне очевидная корреляция – неслучайно они часто
рассматриваются в комплексе в научных монографиях и учебниках. Сам символ есть в большинстве случаев закономерный результат метафорической эволюции. «Образ прорывается в язык
через метафору
, а метафора в своем дальнейшем семантическом
развитии либо поднимается до символа, либо опускается до знака» (Лагута, 2003: 34).
И все же различия между этими двумя фундаментальными
феноменами лексической системы языка не могут не броситься
в глаза. На одно из них мы уже указали (внутренняя, контекстозависимая динамика метафоры vs. автономность и стабильность
символа). Из этого вытекает, что в символе в отличие от метафоры
нет интеракции между главным и вспомогательным субъектами
(терминология М. Блэка), т.е.нет элемента избирательного сходства, функциональной аналогии либо различия. Если метафора
по сути своей контекстуальна, то символ интерконтекстуален. Его
стабильность выражается еще и в том, что от многократного повторения он лишь выигрывает, в то время как метафора от него
потенциально разрушается (Bartel, 1983: 61).
Символ выражает то, что несет в себе значительную, релевантную в социальном отношении ценность. В целом он характеризуется понятийно-коннотативной концентрацией, на какую
неспособен обычный референциальный знак. Именно поэтому
о символе часто говорят как о неординарном знаке, чрезвычайно
резистентном к изменениям любого рода. Материально он может
закрепляться в различного рода объектах (флаги, гербы, значки,
предметы одежды – например, женские платки в мусульманском
мире и пр.). Неслучайно латинское credo переводится на все языки
именно как «символ веры» (от сredo = я верю).
В современном немецком языке одним из наиболее значимых и часто употребляемых в последнее время символов стало слово Wende, под которым подразумевается временной рубеж конца 80-х – начала 90-х годов прошлого века, совпавший
83
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
с кардинальными переменами в жизни нации (падение «стены»,
воссоединение Германии, возникшие в связи этим проблемы
и противоречия и пр.), которые, с одной стороны, имеют некое
универсальное значение, но в которые, с другой стороны, каждый
немец вкладывает свой собственный, особый смысл.
Как отмечает Н. Д. Арутюнова, для символа в целом нехарактерно
предикатное употребление, и в отличие от метафоры он выполняет скорее дейктическую, чем характеризующую функцию,
указывая на что-то поверх своего основного значения. Именно
поэтому он, очевидно, тяготеет к графическому изображению
(ср.: крест); в нем образ превращается в «текст», допускающий
консолидацию в систему. В этом смысле интерпретация символа
приближается к пониманию, основанному на знании кода (Арутюнова, 1990: 24). В отличие от собственно метафоры, которая семантична, символика преимущественно императивна. В то время как метафора углубляет понимание реальности, символ может
увести нас за ее пределы (там же: 25–26).
Действительно, символу присущ особый интуитивный момент,
отсутствующий у ординарных словесных знаков. Он способен артикулировать некое откровение, через которое человек лучше понимает себя и окружающий мир. Напр.: скипетр – символ власти,
часы – символ убегающего времени, белая лилия – символ чистоты
и невинности и т.д. Подобная символика, иногда причудливая и усложненная, встречается нередко в поэтических строках и теологических контекстах. Ср.: Die Orientierung des verstorbenen Papstes
an reaktionären kirchlichen Strömungen hinterlässt der katholischen
Kirche “ein schweres Kreuz” (Berner Zeitung, 4. 4. 2005). В данном при-
мере лексема Kreuz означает уже не «символ христианской веры»
и даже не «судьбу» (ср. русск.: нести свой крест), а скорее «наследие» (Erbe) – довольно редкий лексико-семантический вариант,
не фиксируемый обычно словарями.
Таким образом, чувственно воспринимаемый мир предстает
перед нами в своем символическом обличье: смысл видится в образе и через него превращается в символ. Неслучайно немецким
эквивалентом латинского symbol является семантически прозрачная лексема Sinnbild (Sinn + Bild), которая довольно удачно выра-
84
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
жает суть явления: это сочетание смысла и образа, не сводимое
к простому понятию и предполагающее богатство ассоциаций
и множественность интерпретаций.
Обладая многообразным семантико-коннотативным потенциалом, символы воздействуют одновременно на наше сознание,
эмоции, ощущения, интуицию. Суть их кроется не в их внешнем
образе, а во внутреннем духовном откровении (Lauf, 1984: 93).
В этом смысле
можно говорить об их трансцендентном измерении, теряя которое они превращаются в метафору, аллегорию
или просто знак.
Интерес для лингвиста представляет прежде всего системное
описание, анализ и интерпретация символических актов в их
вербальных контекстах, что может представлять известные трудности, когда речь идет, например, о поэтическом или теологическом дискурсах с их тяготением к концептуально-аффективной
эзотерике. Язык символов многопланов; он комбинирует различные уровни и аспекты реальности таким образом, что создается
целостный универсум значения. Именно поэтому интерпретация
символического языка представляется зачастую достаточно проблематичной. Может создаваться впечатление, что это коммуникация посредством шифров, а не знаков, когда за одним слоем
значения скрывается другой и т.д. (Rasmussen, 1974: 23). К тому же
сам символ оперирует как бы в двойном контексте: первый, из которого он сам проистекает, и второй, в котором он оказывается
по воле автора или говорящего, причем оба эти контекста начинают активно взаимодействовать в дискурсе; без контекста символ
мог бы иметь, очевидно, бесконечное количество интерпретаций.
Помимо этого, все символы существуют и имеют значение не сами
по себе, а в тесной взаимосвязи с широкой сетью других символов.
Символическая репрезентация необходимым образом предполагает разветвленную конфигурацию.
Если бы мы попытались при помощи волевого акта или иным
декретивным способом избавиться от всех окружающих нас символов, у нас бы ничего из этого не получилось. Тотальная десимволизация мира обречена на неудачу, ибо сам человек есть
не что иное, как существо символическое. Любое общество, чтобы
85
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
выжить, должно сохранять присущий ему символический код, который передается из поколения в поколение. Однако в то же время оно должно быть в состоянии подвергнуть его конструктивнокритической ревизии в случае необходимости. Иначе, как отмечал
А. Уайтхед еще в 1927 году, оно будет медленно атрофироваться,
находясь в плену бессмысленных теней (Whitehead, 1927: 250).
Логично
предположить, что символизация как процесс репрезентации социально и культурно организованных отношений
не только сохранится, но и неизбежно будет генерировать в каждом языке новые, возможно, иные по форме, но сходные по функции структуры в будущем.
2.2.1. Теосимволическая метафорика
В отечественной лингвистике последних лет, как правило, отсутствует обстоятельный анализ, а часто и вообще нет упоминания о теологическом дискурсе, даже когда речь идет о метафорическом способе выражения. Между тем религиозный язык, будучи
глубоко символичным по своей природе, буквально пронизан образной метафорикой, которая, в отличие от общеязыковой, более
стабильна, в большинстве случаев неверифицируема и требует
глубинной интерпретации.
Г. Блуменберг, введший в свое время в обиход термин мета-
форология, называет подобные символометафоры абсолютны-
ми, указывая, что они появляются там, где возникают понятий-
но непостижимые, комплексные метафизические проблемы.
Их функция заключается в заполнении возникающего концептуального вакуума (Blumenberg, 1960: 133). Отметим попутно,
что понятие абсолютной метафоры в определенной степени
приложимо и к языку поэзии. Неслучайно, пишет Джон Рэндал,
религиозный язык часто использует «голос ученого с акцентом
поэта» (Randall, 1963: 42).
В теодискурсе метафоры функционируют на более глубинном,
символическом уровне. Символы в данном случае коммуницируют значения на уровнях реальности, недоступных непосредственному опыту или концептуальному мышлению; именно поэтому
они часто квалифицируются как некое откровение или озарение
86
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
(что определенным образом сближает их с поэтическими метафорами). Значения эти представляют собой имплицитно мотивированные комплексы, нуждающиеся в серьезной и аргументированной интерпретации; к тому же они обладают сильным
аффективным зарядом, являясь своеобразной проекцией человеческой мысли в абсолютное, напр.: Wein (Blut Gottes), Brot (Leib
Gottes) и другие.
Ср. также: “Die äußeren Wüsten wachsen in der Welt, weil die in-
neren Wüsten so groß geworden sind. Die
Schätze der Erde dienen da-
her nicht mehr dem Aufbau von Gottes Garten, sondern dem Ausbau
von Mächten der Zerstörung” (Papst Benedikt XVI. ZDF, 24. 4. 2005).
В данном примере такие, казалось бы, обычные слова, как Wüste
и Garten, приобретают совершенно неожиданное философско-религиозное измерение, за которым скрывается глубинный, поистине неисчерпаемый, хотя, возможно, и не столь очевидный смысл.
В свое время Фома Аквинский выдвинул тезис, согласно которому любое познание исходит из чувственного представления.
В наглядности метафоры заложена ее ценность в качестве посред-
ника знания в философском смысле и как посредника истины в те-
ологическом смысле. В последнем случае метафора способна выполнять также определенную дидактическую функцию, поскольку
она зачастую бывает даже более доходчивой, чем слово в буквальном значении.
Творческое начало человека, связанное с его воображением
и интуицией, божественно по своей сути, считал основатель интуитивной философии начала ХХ века Анри Бергсон. С этой позицией перекликается и точка зрения нашего выдающегося соотечественника Николая Бердяева, полагавшего, что духовная
жизнь человека, неразрывно связанная с его креативностью, – это
не скольжение по поверхности, а движение к высотам и глубинам
познания, т.е.переход в другое измерение (Berdyaev, 1962: 310–311).
Подобная креативность не может не найти своего отражения
и в языке, что выражается, в частности, в создании теосимволов,
которые, как пишет Пауль Тиллих, фактически рождаются на уровне коллективного подсознания. Они могут прижиться лишь в том
случае, если общество даст на это свою санкцию. Такой символ
87
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
нельзя произвольно уничтожить даже при помощи научной критики, и в этом его отличие от обычного языкового знака. Если нам
не нравится, например, зеленый сигнал светофора, мы можем договориться и заменить его, предположим, на синий – и от этого
мало что изменится. Но символическое слово, пустившее свои глубокие корни в
языке, не подлежит такой замене: оно само умрет
или исчезнет, когда исчерпает свою внутреннюю силу либо когда
общество сочтет это необходимым. Функционируя в социуме и находя свое отражение в языке, такие символы контролируют наше
сознание и в еще большей степени подсознание; именно поэтому
они незаменимы и неустранимы.
В то же время религиозные символы по сути своей амбивалентны: с одной стороны, они креативны, но с другой – могут потенциально носить и деструктивный характер. Если их абсолютизировать (как уже не раз бывало в истории), они способны перерасти
в мифы и превратиться в идолов, которым начнут слепо поклоняться. Именно этого следует избегать (Tillich, 1959: 58–60).
Не углубляясь в детали данной проблематики (для этого потребовались бы другие методы анализа), отметим, что религиозный
язык на разных этапах вносил немалый вклад в общеязыковое
развитие, обогатив лексиконы сответствующих языков значительным количеством слов и выражений, в том числе библейского и мифического характера, причем часть их продолжает активно функционировать в качестве абсолютно светских метафор.
Наглядным примером в этом отношении является, в частности,
широко используемое в лингвистике со времен Чарльза Пирса выражение иконический знак, не говоря уже о том, что русское спасибо
является не чем иным, как спрессованным старинным выражением «спаси Бог» (примерно так же как английское Good bye произошло из выражения God be with you, а французское adieu – из a Dieu).
Из немецких примеров можно выделить следующие: Predigt (Mo-
ralpredigt), Altar, Dogma (часто с отрицанием: kein Dogma), Sünder
(Verkehrssünder), Inferno (nukleares Inferno), Hölle, Paradies, Fegefeu-
er, Sintfl ut, Stein des Anstosses, Zankapfel и др.
Теосимволы, одним из источников которых является античная
мифология, призваны открывать уровни, лежащие выше эмпири-
88
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
ческой реальности, для обозначения которых несимволические
средства были бы неадекватны. Они могут быть постигнуты интуитивно, а не логически; в них заложена глубинная фузия символа
и смысла, часто не требующая и не нуждающаяся в дальнейшей
экспликации. Они заложены в саму структуру языка и мышления
и являются частью общекультурного наследия, к которому
следует
относиться осторожно и с пониманием.
2.3. Аллегория и ее место
в общей метафорической парадигме
Обычно триаду «метафора – аллегория – символ» рассматривают вместе, подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь между
ее элементами, каждый из которых характеризуется неординарным видением окружающего мира, несводимым к его буквальному описанию.
Что касается аллегории, о которой речь пойдет ниже, то она со
времен Квинтилиана традиционно трактуется как продолженная
(или развернутая) метафора, которая в свое время пришла на смену старой мифологии. Если мы читаем, например, что корабль души
плывет по морю жизни из порта рождения в порт смерти, встречая
на своем пути ветры невзгод и лишь ненадолго задерживаясь в бухте
радости, то мы явно имеем дело с аллегорическим высказывани-
ем (Wimsatt, 1970: 23).
Трансформируя абстрактное в конкретное и являясь скорее
продуктом воображения, чем логического мышления, аллегория анализирует обобщенный опыт и способствует эстетической репрезентации идей. С точки зрения семиотики, в ее основе лежит двойное кодирование, включающее в себя вербальные
и образные коды. Соединение двух разнородных элементов
производит эффект, на который неспособны оба эти элемента
в отдельности. В аллегории идея оказывается облеченной в образ, который мы воссоздаем из кусочков опыта и памяти, иногда
посредством додумывания, причем что-то остается за скобками
и эксплицитно не выражается. Заключенная в ней фигуральная
проекция буквального смысла, безусловно, относится к симво-
89
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
лическим элементам дискурса (неслучайно в течение некоторого времени аллегория и символ рассматривались как тождественные понятия).
Не секрет, что довольно часто аллегория придает абстракции,
которая по своей природе не имеет конкретного воплощения, человеческий облик. Наиболее ярким примером в этом отношении
является справедливость, воплощенная в образе Фемиды с повязкой
на глазах. Среди абстрактных понятий, которые часто пер-
сонифицируются, можно отметить такие, как: красота, любовь,
разум, меланхолия (нем. Tante Melancholie), смерть (нем. Freund
Hein), философия (англ. Lady Philosophy), а также такие этические
концепты, как добродетель, смирение, гордость, слава и др.
Некоторые аллегории носят отчетливо выраженный авторский
характер. Например, во второй части «Фауста» Гёте встречаем необычное выражение vier graue Weiber, обозначающее в своем контексте такие качества, как Mangel, Schuld, Sorge, Not. В любом случае
расшифровка подобных аллегорий предполагает не только знание
языка, но и знание мира; кроме того, она требует определенных
интеллектуальных и эмоциональных усилий, которые полностью
компенсируются эстетическим удовлетворением, возникающим
в ходе подобного «энергетического» чтения.
Следует отметить, что восприятие аллегории не является непосредственным и всегда требует привлечения абстрактного мышления. Разрыв между буквальным значением и аллегорическим
толкованием может быть весьма существенным, причем чем больше этот разрыв, тем глубже и многограннее интерпретация.
Одним из главных приемов аллегорической репрезентации является олицетворение. С известной долей уверенности можно утверждать, что персонификация – один из тех элементов, которые
могут сигнализировать наличие аллегории в тексте. Аллегоризация в данном случае достигается посредством заключения нужного слова в рамки обращения («Ваше благородие, госпожа удача!»)
или приложения (Vater Staat, Tanker Deutschland). Вряд ли кто за-
думывается сегодня над тем, что широко распространенное немецкое существительное Muttersprache произошло от старинного
аллегорического выражения Mutter Sprache.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]