Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Метафора в лексической системе современного немецкого языка. Монография
.pdf
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
если это не акт лицедейства, не может быть запрограммирован. Он,
как правило, возникает спонтанно; нельзя никого заставить смеяться. И хотя искусственный смех является признаком лицемерия
или неумелого артистизма, заметим, что совершенно естественно
смеются, пожалуй, только дети, в то время как к смеху взрослого человека часто примешивается метакоммуникативный интеллект.
Вероятно
, ничто не объединяет людей так, как юмор и смех.
Неслучайно еще Аристотель рассматривал проявления смеха
как катарсис и «очищение души». В юморе мы даем выход накопившейся отрицательной энергии и даже агрессии, не испытывая при этом чувства вины. Это, по словам З. Фрейда, своего рода
«приглашение к общей агрессии и к общей регрессии». Приобщаясь к юмору, мы как бы получаем лицензию на то, чтобы говорить
свободно, невзирая на лица, логику и даже правила поведения;
нам дозволено говорить нелепые вещи и глупости, потешаться
над сильными мира сего и т. п. «Издеваясь над идиотизмом и тупостью, человек подсознательно ощущает свою непричастность
к ней, свое превосходство, и это доставляет ему какую-то тайную
радость» (Девкин, 1998: 6).
Причины смеха могут быть самыми различными, однако
в любом случае они будут выражением определенных эмоций.
Некоторые вещи, над которыми мы смеемся, смешны априорно:
так, огромные стоптанные башмаки Чарли Чаплина или попытка
взобраться на гору в туфлях на высоком каблуке могут вызвать
гомерический хохот уже сами по себе. В других случаях причина
смеха не столь очевидна: смеясь над деревянной ногой незадачливого персонажа на сцене, мы забываем, что нам скорее следовало бы проявить сочувствие к нему. Впрочем, все это примеры
чисто ситуативного юмора, который не имеет прямого отношения к лингвистике.
В то время как опорой и питательной средой юмора являются
противоречия и несуразности жизни, свое непосредственное выражение он находит именно в словах или рисунках (особенно карикатурах). Язык является главным инструментом и проводником
юмора, который, со своей стороны, точно и метко отражает психологию и культуру народа, который говорит на данном языке.
121
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
В своей известной книге “Le rire”, вышедшей в cамом начале
ХХвека и многократно впоследствии переводимой и переиздаваемой, французский философ Анри Бергсон усматривает причину комического в дуализме гибкого разума и инертной мате-
рии. Разумеется, это объяснение верно, однако оно приложимо
не ко всем разновидностям юмора, который может принимать
самые различные и неожиданные
формы: от грубой и примитивной до самой утонченной и культивированной. Юмористическое
может противопоставляться чрезмерно напыщенному и возвышенному. Не следует забывать, что испокон веков существовал
еще и «черный юмор» (нем. Galgenhumor), намеренно сочетаю-
щий смешное и страшное и призванный продемонстрировать
храбрость рассказчика.
Важным ингредиентом комической парадигмы в целом является элемент игры, причем часто игра слов влечет за собой игру
идей, коллизия которых приводит в результате к комическому
эффекту. Естественно при этом, что юмор должен включаться
в дискурс не фронтально, а эпизодически и всегда целесообразно; в противном случае он может девальвироваться и производить
эффект, обратный желаемому. Кроме того, это коммуникативный
процесс, в котором наряду с краткостью важны внезапность разрядки и непосредственность реакции на нее.
В юморе мы намеренно сталкиваем слова, которые зачастую не имеют ничего общего между собой. Однако в большинстве случаев здесь не происходит никакой глубинной интеракции; мы имеем дело скорее с лобовым столкновением лексем
или концептов, которые, отталкиваясь друг от друга, производят мгновенный юмористический эффект. Даже если и имеет место некая метафороподобная интеракция, то она скорее
парадоксальна и никак не способствует реконцептуализации
или альтернативному видению мира. Например, скрещиваем
ужа с ежом и получаем … сто метров колючей проволоки. Данная шутка, существующая в десятках вариантов и отличающаяся беспредметной псевдометафоричностью, даже не столь
смешна сама по себе, сколь хлестко и оригинально сформулирована.
122
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
Юмор содержит, как правило, элементы концептуальной инконгруэнтности, сюрприза и парадокса, которые увязаны в один тугой узел при помощи наивного синтеза, что в случае оптимальной
презентации неминуемо вызывает комический эффект, высвобождающий накопившуюся отрицательную, в том числе агрессивную,
энергию. В основе юмора лежит экономное мышление по аналогии
или контрасту, совмещающее
разум и эмоции и доводящее опреде-
ленное рассуждение до желаемой комической кульминации.
Юмор может быть ответом и реакцией на любые девиантные
или маргинальные проявления, коль скоро они не представляются
слишком серьезными. Например, странно одетый или нелепо ведущий себя человек смешон, а бандит или убийца – нет; последнее
относится и к различным форс-мажорным обстоятельствам, неподвластным человеку.
Тем не менее юмор – это не абсурд; абсурд распознается сразу, он освобождает нас от дальнейших поисков скрытого смысла
или рационального зерна, он не конструктивен, не заменяет одно
другим и не комбинирует, а просто разрушает. Юмор, напротив,
креативен и рекреативен; единственное, что он разрушает, это
иллюзии и ложный пафос. Успешные манифестации юмора – это
всегда триумф неформального над формальным.
Самому юмору свойственны, с одной стороны, преувеличение,
а с другой стороны, известная симплификация. Вместо фронтальной атаки на объект здесь часто используются косвенные аллюзии
и тонкие намеки. Ср.: “Die Zensur ist eine gute Sache. Auf diese Weise
hat jedes Buch wenigstens einen aufmerksamen Leser” (A. Ayckbourn).
Излюбленным юмористическим приемом является намеренная конфронтация различных языковых кодов и кодов поведения:
в первом случае мы имеем дело с вербальным юмором, во втором –
с ситуативным. Примером первого в немецком языке может быть
внезапный переход с Hochdeutsch на диалект; красноречивую иллюстрацию второго находим, например, в старом западногерманском фильме «Фанфары любви» или его более удачном американском варианте «В джазе только девушки» (Some Like it Hot). Вообще,
все, что маскируется под нечто другое, само по себе уже смешно
или по крайней мере забавно: например, мыло или свеча в виде
123
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
человеческой фигурки, коробка сигар в виде книги, губная помада в форме артиллерийского снаряда и т. п. Все это примеры чисто
внешней метафоризации, своего рода метафорический дизайн.
Юмористический эффект может иметь чрезмерное употребление архаизмов, иноязычных заимствований или необычных калькированных переводов, сложных слов, номинальных конструкций
(ср. знаменитое щедринское «разутие
сапога и вынутие из него
ноги»), лексем из другого социолекта, подчеркнуто гиперкоррект-
ные формулировки. Среди других способов достижения комического эффекта выделим также следующие:
• паронимические образования: Tragiker (Gepäckträger); Er/
sie ist aus Habsburg (habgierig), aus Tauberg (schwerhörig), aus
Stummsdorf (schweigsam); Die Suppe ist in Brandenburg gewesen
(angebrannt);
• лексические и грамматические омонимы: Welche Stadt hat
die meisten Warenhäuser? – Berlin. Wo Sie auch hinsehen, überall waren Häuser (невеселая шутка 40-х годов. Из: Danimann,
1983);
• наивное смешение конкретного и абстрактного: Das Leben
wird immer leichter
, sagte eine deutsche Hausfrau nach dem Wochenendeinkauf. Früher musste ich für 20 DM vier Pfund Fleisch
nach Hause tragen, heute nur noch zweieinhalb Pfund (Westfäli-
sche Rundschau, 28. 2. 1984);
• предикативная метафорика афористического свойства: Die
Ehe ist ein ausgedehntes Festessen, bei dem ein Dessert zuerst ser-
viert wird (Kölnische Rundschau, 1. 1. 1978); Liebe ist die einzige
Sklaverei, die als Vergnügen empfunden wird (Bernard Shaw);
• фразеологизмы на метафорической основе: Der Führer besucht eine Mädchenschule. Man begrüsst ihn mit Blumen. Ein
kleines Mädchen aber hält ihm ein Grasbüschel entgegen. Hitler fragt erstaunt: “Was soll ich damit?” – “Essen”, antwortet die
Kleine. “Man sagt doch, erst wenn der Führer ins Gras beißt, wird
es uns besser gehen” (aus: Danimann, 1983).
Юмор может быть заложен как в определенном содержании,
так и в самой формулировке. Он может возникнуть как вследствие
необычного сочетания или трактовки слов (напр.: Eifersucht ist
124
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
eine Leidenschaft, die mit Eifer sucht, was Leiden schafft), так и вследствие неожиданного сочетания концептов. Наглядным примером
последнего является достаточно интересная, хотя и не столь часто встречаемая стилистическая фигура зевгма (Zeugma). Ср.: “Ich
habe zwei Weltkriege, vier Revolutionen und fünf Ehemänner überlebt”
(US-Filmstar Pola Negri an ihrem 85. Geburtstag).
Все эти и многие другие языковые средства могут составить потенциальную базу иронии и юмора в зависимости от преследуемых целей и
желаемого эффекта.
Главное в шутке или каламбуре часто даже не сам контент, а его
искусная вербальная аранжировка, умение переключаться с центрального на маргинальное (так же как в метафоре), определенная
зашифрованность (как в эвфемизме), сюрприз, иногда шок. Необходимым условием является также специальный поддерживающий контекст в сочетании с особым психологическим настроем.
Самым заразительным в хорошем смысле является спонтанный, ситуативно обусловленный и «удачный» в языковом отношении юмор. Иногда таким метким попаданием в цель может быть
простая оговорка или неточные знания. Автору данных строк «посчастливилось» быть свидетелем того, как студенты на семинарских
занятиях по немецкому языку в разное время называли эвфемизм
«феминизмом», апосиопезу «Апассионатой», расшифровывали Kap-
stadt как “kapitalistische Stadt”, а один студент додумался однажды
до того, что переименовал ЛСВ (лексико-семантический вариант)
в… ЛСД. Каждый раз подобные ляпсусы сопровождались спонтанной и бурной реакцией аудитории, в которой можно было усмотреть не столько злорадство над ошибками других, сколько некое
интеллектуальное превосходство и сознание собственной компетенции: дескать, мы-то знаем, что это не так.
К сожалению, комическое, являющееся причиной смеха, имеет тенденцию немедленно исчезать, как только мы фиксируем
на нем свой интеллект, чтобы понять его (Grotjahn, 1966: viii). Известный американский юморист E. B. White в присущей ему манере
как-то заметил: «Вы можете разрезать юмор на части, как лягушку,
но он немедленно умрет в процессе разрезания, и его внутренности
Вас сильно разочаруют, если Вы, конечно, не истинный ученый».
125
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
Действительно, теоретизируя по поводу юмора, мы часто становимся чересчур серьезными и даже скучными, словно у нас самих нет этого чувства. Между тем о юморе можно и даже нужно
говорить весело и с чувством юмора, даже оставаясь на научных,
т. е. объективных, позициях и не упуская из виду важных деталей
Любое, даже корректное объяснение шутки, во-первых, не будет смешным и, во-вторых, в любом случае будет не столь уж корректным, поскольку интерпретатор, скорее всего, продемонстрирует более или менее полное отсутствие чувства юмора. Любая
экспликация шутки с неизбежностью демонстрирует серьезный
подход к ней, в то время как адекватное восприятие юмора непременно предполагает элемент игры.
Юмор, содержащий подчас имплицитные послания о вполне
серьезных вещах, способен разрядить напряженную ситуацию
и продемонстрировать наличие доброй воли и дружеского расположения со стороны говорящего. Он привлекает внимание и вносит элемент открытости в общение, а также может быть своего
рода приглашением к социальной интеракции и партнерству. Не
случайно умудренный опытом профессор, блестяще владеющий
сложным материалом, может начать свою лекцию с шутки, чтобы
«завоевать» аудиторию, сразу же трансформируя ситуацию в сторону большей открытости и доброжелательности. Известно также, что смех часто сигнализирует согласие с авторской интерпретацией. И наоборот: гробовое молчание в ответ на шутку может
быть грозным признаком непонимания и даже полного неприятия. Поэтому общий ситуативный контекст здесь столь же важен,
как и в случае метафорического словоупотребления: одни и те же
слова и выражения могут быть восприняты как шутка в одном социоконтексте и как угроза – в другом.
В жизни всегда найдется место и серьезному, и смешному:
шутка иногда переходит в афоризм, карикатура в портрет, слезы
переходят в смех – и наоборот. Вероятно, можно говорить о некоем универсальном эмоционально-коммуникативном континууме
серьезного и комичного (ср.: От великого до смешного один шаг).
Это тем более верно по отношению к различным градациям комического, в рамках которого мы рассмотрели ироюмористическую
.
126
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
парадигму, где иронию можно представить как крайнюю форму
юмора, причем одно при определенных условиях может переходить в другое. Если несколько иначе взглянуть на разницу между иронией и юмором, то обнаружим, что в иронии за серьезным
фасадом скрывается нечто нелепое или ничтожное, в то время
как в юморе, наоборот, за
внешне шутливым скрывается часто не-
что вполне серьезное или даже привлекательное (Höffding, 1930:
77). Коммуникативно-прагматическое различие между ними уже
более существенно: если ирония относится к своей вербальной
мишени с дистанцией и антипатией, то о юморе можно сказать,
что он относится к объектам своего интереса, как правило, с пониманием и симпатией.
Сегодня юмор находится под воздействием двух доминирующих факторов: с одной стороны, на нем все больше сказывается
общий кризис ценностей культуры в постиндустриальную эпоху
и, во-вторых, над ним довлеют всесильные mass media в их различ-
ных ипостасях. К сожалению, и с тем и с другим приходится считаться, хотя тотальная коммерциализация юмора порой кажется
не только чрезмерной, но и просто невыносимой.
Юмор не должен быть слишком навязчивым и дидактичным.
В нем есть некий шарм, отсутствующий, например, в сатире, которая по свой сути в большей степени карикатурна, прямолинейна
и потому агрессивна.
Отличительной чертой юмора является и то, что в отличие
от серьезного дискурса он не знает никаких табу, ему в принципе
подвластны все темы, вплоть до самых чувствительных и маргинальных. Он несовместим с идеологическими мифами и фикциями, с преклонением перед ложными авторитетами, от которых
он не оставляет буквально камня на камне.
Разумеется, юмор бывает разный: есть юмор консервативный
и радикальный, юмор триумфаторов и юмор побежденных. Однако любым его проявлениям присуще нечто общее: элемент игры,
бегство от монотонности, коллизия между Schein и Sein.
В независимости от нашего отношения к нему юмор является – и всегда будет являться – неотъемлемой и немаловажной частью человеческой жизни. Это своеобразный, альтернативный
127
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
взгляд на мир, своего рода жизненная философия, свойственная
лишь человеку. Некоторые философы прошлого не без юмора
характеризовали человека как единственное «животное, которое смеется и над которым смеются» (Bergson, 1913: 3–4). Смех
как реакция на различные проявления юмора помогает нам оставаться людьми. Высвобождающаяся в результате смеха или даже
просто улыбки внутреннее напряжение и
агрессия делают нас
немного гуманнее; мы начинаем лучше понимать не только других, но и самих себя. В любом случае, к окружающей реальности
следовало бы относиться скорее с юмором, чем с ненавистью
и ожесточением, поскольку юмор, среди прочего, свидетельствует о том, что человек владеет собой и ситуацией; напротив, отчаяние и тревога являются признаками беспомощности индивида
перед лицом судьбы.
Итак, ирония и юмор, которые мы рассмотрели в рамках одной ироюмористической парадигмы, входящей в общую катего-
рию комического, системно взаимосвязаны и взаимодействуют
как на уровне языка, так и в процессе коммуникации. Ирония
часто ассоциируется с негативной или пессимистической точкой зрения, она в большей степени меланхолична, чем юмор,
который представляется более жизнеутверждающим и является
одним из проявлений позитивного эмоционального состояния.
И в иронии, и в юморе присутствует более или менее ярко выраженный элемент игры. Ироюмористический фрагмент отграничен от остального дискурса определенным игровым фреймом,
который довольно четко прослеживается в выражении лица, голосе, интонации говорящего, в специальном подборе слов и их
порой необычном сочетании. Именно игровая природа и мета-
форические качества иронии и юмора делают их часто парадоксальными: в них с легкостью необыкновенной стираются грани
между реальностью и фантазией, настоящим и прошлым, конечным и бесконечным. Амбивалентность ироюмористического
дискурса заключается в том, что он может предполагать по крайней мере два разных способа декодирования исходного послания, один из которых в процессе восприятия должен быть элиминирован как некорректный.
128
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
2.10. Метафора и парадокс
Под парадоксом в широком смысле обычно подразумевают
кажущуюся корректной, но тем не менее контрадикторную логическую аргументацию. Считается, что парадокс (греч.: –
около, возле; против + – мнение) – это странное утверждение, требующее дальнейшего пояснения. Вплетаясь в общую
канву высказывания, он разрушает структуру ожидания и поэтому часто кажется малопонятным. Одни пытаются
объяснить
парадокс ссылкой на «категориальную ошибку», другие называют его «семантической патологией» (Burge, 1979: 177). По определению известного немецкого философа и теолога П. Тиллиха, парадокс – это нечто, что приходит в наш разум «откуда-то
сверху» подобно озарению; это логическая форма, в которой
сливаются воедино конкретное и абсолютное (Tillich, 1923:
263–269). Согласно другой точке зрения, неиссякаемым источником парадоксов является, вероятно, «семантическая замкнутость» естественных языков, вследствие чего логический анализ
семантических парадоксов возможен лишь в формализованных языках с точно установленной и закрепленной структурой
(Tarski, 1956).
Слишком легко было бы отмести парадокс как семантический
нонсенс (каковым он, кстати, не является), сложнее проанализировать его с позиции логики, языка и здравого смысла. Неоспоримо то, что он может быть выражен определенными языковыми средствами и поэтому становится составной частью общего
лексикона, требующей осмысленного и критического подхода.
Однако, судя по всему, однозначного и удовлетворяющего всем
научным критериям решения «проблемы парадокса» вряд
ли можно ожидать в ближайшее время. Наиболее радикальный
способ решения этой проблемы заключается в том, чтобы избегать подобного рода высказываний в своей речи. К сожалению
(или к счастью), это не всегда удается в процессе коммуникации.
Кроме того, само понятие «парадокс» в психологическом смысле носит относительный характер: то, что одному человеку покажется парадоксальным, другой воспримет как истинное, а третий – как несомненно ложное.
129
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
Парадоксальные высказывания, как показывает опыт их изучения, не подлежат концептуально-семантической стабилизации. Постоянно перемещаясь между полюсами истинности
и ложности, они то приближаются к истине, то вновь отдаляются от нее (Gupta, 1982). Любая попытка дефинитивно определить
парадоксальные высказывания в том или ином смысле неминуемо рано или поздно натолкнется на встречный
парадокс (точно
так же как, пытаясь объяснить одну тайну, мы неизменно наталкиваемся на другую).
В свое время А. Гупта предложил разбить все предложения
в любом естественном языке на три основные категории: стабильно истинные, стабильно ложные и парадоксальные. Не совсем понятно в таком случае, куда должны быть отнесены такие
репрезентативные языковые феномены, как метафора, метонимия, синекдоха, оксюморон, ирония и пр. Очевидно, любая
попытка определить парадокс в терминах верифицируемой семантической категории приведет к тому, что нам невольно придется вводить элемент парадоксальности в саму семантическую
теорию, что крайне нежелательно. Можно, разумеется, пойти
и на некий компромисс: например, заявив, что парадоксальное высказывание не является истинным в буквальном смысле этого термина, воздержаться одновременно от утверждения,
что оно ложно.
Возможно, «нелогичность» парадоксального суждения и является как раз одним из условий его эффективного функционирования. С этой точки зрения, парадокс не есть явная девиация,
т.е.отклонение от нормы, а вполне приемлемый, присущий любому естественному языку, хотя и несколько необычный способ выражения. Во всяком случае, следует признать, что парадоксальные
предложения не аграмматичны и что парадоксальность проистекает отнюдь не из их лексико-синтаксической формы. Она кроется
скорее в намеренной нечеткости либо незавершенности семантической информации всего высказывания или противоречивости
отдельных его частей. В таких условиях буквальный смысл необходимым образом оказывается обреченным на семантическую
дисфункцию.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]