Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Метафора в лексической системе современного немецкого языка. Монография
.pdf
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
Примечательно, что и в архитектуре аллегория также основывается на несовпадении образа и его значения. В ней она является
по сути неким условным знаком изображаемого: например, фигура льва на парадном крыльце призвана была иносказательно выражать такие позитивные ценности, как сила и могущество.
Что касается литературных текстов, то не только
отдельные
их фрагменты, но и все они целиком могут носить аллегорический характер. В данном случае аллегория не просто участвует
в тематическом развитии произведения, но и непосредственно
организует его структуру. Так, любая басня Крылова или практически любой рассказ Салтыкова-Щедрина – не что иное,
как развернутая аллегория с более или менее эксплицитно выраженной моралью. Естественно, что поверхностное, «наивное»
прочтение подобных текстов ( чего нельзя исключить полностью,
например, когда речь идет о маленьких детях) было бы некорректным. Буквальный текст (назовем его Текст А) недвусмысленно указывает на другой, более глубинный, аллегорический
текст (Текст Б), который заложен в первом, имплицитно вытекает из него и представляет основную коммуникативно-прагматическую ценность.
Справедливости ради следует заметить, что сегодня аллегорией интересуются и занимаются гораздо меньше, чем метафорой
или символом. Исследователи единодушны в том, что такого расцвета, как в Средние века, у аллегорического способа выражения
уже не будет. Нынешняя литература, освободившаяся от Дамоклова меча цензуры, менее чувствительна к аллегории, хотя нельзя
сказать, что она полностью индифферентна к ней. Аллегория продолжает занимать свое законное место в семантическом мышлении человека и никогда не исчезнет из него полностью.
По словам американского филолога Морин Квиллиган, аллегория, перед которой мы преклоняемся, является молчаливым свидетельством того, до каких высот может подняться человеческий
язык. Осмысленно создавать и понимать аллегорию можно лишь
в рамках культурных контекстов, которые приписывают языку
значимость, далеко выходящую за рамки лишь произвольной системы знаков (De Man, 1969: 156–157).
91
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
Возможно, кое-кому аллегория может показаться несколько отстраненной, холодной или даже догматической: достаточно
вспомнить бесстрастную Фемиду с повязкой на глазах или красующуюся иногда в витринах наших аптек жутковатую чашу со змеей. Было время, когда аллегорию считали средневековым анахронизмом и предлагали вообще изгнать ее из литературного языка
(Quilligan, 1979: 405).
Однако в данном случае, как представляется, не следует забывать следующие обстоятельства:
1) язык аллегории социален по своей сути и включает в себя
все сложные и многообразные отношения человека и общества;
2) в аллегории (так же как во фразеологическом и провербиальном фондах языка) закодирован и сохраняется специфический и общечеловеческий опыт, передаваемый из поколения в поколение;
3) именно аллегория легла в основу многих великих произведений мировой литературы, что уже само по себе не требует
никаких дополнительных комментариев;
4) аллегория в высшей степени интерактивна, она намеренно поощряет творчески-инновативное участие читателя/
слушателя в интерпретации текста, стимулирует его воображение.
В языке ничто и никогда не может исчезнуть бесследно. Не
исключено, что при определенных обстоятельствах аллегория
как лингвистическое средство и литературный прием возродится вновь. Однако если она и будет воссоздана, то уже не в классической, а в какой-либо другой, возможно, совершенно неожиданной форме. В конце концов, никто не ожидает, чтобы каждый
текст (как устный, так и письменный) или каждое произведение
были аллегорическими – этого не было и в эпоху расцвета аллегории в Средние века. Однако возможность создания новых аллегорических контекстов, причем не только теоретическая, отнюдь
не исключается в современном и будущем литературном и публицистическом дискурсах.
92
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
2.4. Метафора и метонимия: различия и сходства
Метафорический и метонимический способы выражения в языке при всем их различии следует признать не контрадикторными,
а вполне совместимыми: оба они постоянно присутствуют и оперируют в той или иной степени на всех уровнях языка и практически
во всех его стилях, вступая нередко в интеракцию друг с другом. Характерно, что
метафору и метонимию довольно часто путают даже
студенты-филологи старших курсов, что неудивительно, поскольку
и та и другая являются по сути образными ( первая в большей, вторая
в меньшей степени) трансформациями буквальных высказываний.
Однако в то время как метафорический дискурс структурируется
на принципах аналогии, сходства или контраста, метонимический
способ выражения базируется на принципах смежности и логической выводимости одного из другого. Концепция смежности в данном случае понимается в широком смысле и включает в себя локально-пространственные и причинно-следственные отношения.
Однако если в метафоре знак-объект и знак-носитель могут концептуально не иметь между собой почти ничего общего, метонимические элементы, объединенные по смежности, четко соотносятся
друг с другом в объективном смысле. В отличие от метафоры, в процессе создания которой мы вынуждены складывать либо умножать
те или иные признаки, метонимия – это реорганизация дистинктивных признаков значения, между которыми уже до этого были
установлены определенные связи (Campbell, 1969: 161).
В то время как метафора вследствие интеракции двух элементов эмергентно продуцирует новое значение, метонимия лишь
«стирает» ненужные, избыточные элементы целого. На уровне диахронии и метафора, и метонимия оперируют в качестве исходного фактора семантических изменений в вокабуляре языка.
Теоретических работ на тему различий между метафорическим и метонимическим типами дискурса не так уж много. Одним из первых на эти различия указал почти полвека назад наш
соотечественник, один из основателей пражского лингвистического кружка Роман Якобсон (Jakobson, 1956: 61). Согласно его
мысли, метафора и метонимия, являясь образными трансформациями буквальных высказываний, генерируются в соответствии
93
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
с различными принципами: первая относится больше к оси селекции, а вторая – к оси комбинации. Таким образом, фундаментальная структурная оппозиция метафоры и метонимии основывается
на базовой оппозиции между парадигматическим и синтагматическим аспектами языка. Селекция функционирует на уровне
кода, в то время как комбинация действует на уровне послания
(message) либо
одновременно на уровнях кода и послания.
В обычном вербальном поведении оба эти процесса (сходство
и смежность) оперируют континуально, однако под воздействием
различных факторов – таких, как структура личности или языковой
стиль – предпочтение может отдаваться одному из них. Метафорический текст «расшифровывается» иногда с трудом, и тем больше мы его ценим (это относится, в частности, к поэтическому языку). Он поражает нас разнообразием ярких, зачастую совершенно
неожиданных оттенков значений и ассоциаций. Метонимический
текст, напротив, как правило, менее образен и поражает обилием
сопоставляемых исходных данных, а именно дескриптивных деталей, дат, имен и т.п., которые необходимо объединить в одно
концептуальное целое. Он более динамичен и чаще представлен
в художественной прозе (жизнеописания, детективы, триллеры),
публицистике и кино. Метонимия в большей степени опирается
на фактуальные связи между объектами, а не на необычные способы их сопоставления или противопоставления. Это более рациональная лингвистическая фигура, нежели метафора.
Разумеется, метафорический текст не может игнорировать
принцип метонимической смежности, коль скоро он претендует
на то, чтобы быть понятым. С другой стороны, метонимический
текст также не может обойтись без знаков или целых систем, которые открыты для метафорической интерпретации (Lodge, 1977:
111). В этом смысле можно говорить об определенной системе динамических взаимосвязей между данными типами дискурса.
Своеобразие сосуществования метафорических и метонимических принципов можно проследить, в частности, на примере названий художественных произведений, являющихся зачастую более или менее адекватными сигнализаторами общего
контента. Так, раньше пальма первенства со всей очевидностью
94
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
принадлежала метонимически детерминированным названиям
(«Обломов», «Война и мир», «Анна Каренина», «Фауст», «Граф Мон-
те-Кристо», «Будденброки», «Сага о Форсайтах» и мн. др.). Затем
все чаще стали появляться метафорические названия («Гроздья
гнева» и «Зима тревоги нашей» Дж.Стейнбека, «Седьмой крест»
А.Зегерс, «Игра в бисер» Г.Гессе, «Приглашение на
эшафот» В.На-
бокова и др.), которые в настоящий момент стали привычными
на книжных обложках.
Вот лишь некоторые характерные в этом отношении метафорические (иногда явно парадоксальные) названия немецкоязычной художественной литературы последних лет: “Örtlich betäubt”
(G. Grass), “Schatten im Paradies” (E. M. Remarque), “Duell mit dem
Schatten” (S. Lenz), “Garten der Erinnerung” (E. Redslob), “Stellenweise
Glatteis” (M. von der Grün), “Das Einhorn” (M. Walser), “Der Chinese des
Schmerzes” (P. Handtke), “Irrstern” (S. Kirsch), “Die letzte Karte spielt
der Tod” (H. H. Kirst), “Homo Faber” (M. Frisch), “Die Falle” (F. Dürren-
matt), “Phantombild” (A. Grünberg), “Ein Sternenmantel voll Vertrauen”
(K. Fritz), “Schwimmer in der Wüste” (L. Almasy), “Vom Himmel zur Höl-
le” (W. Berthold), “Das goldene Karussell” (M. Burk), “Tanz auf dem Re-
genbogen” (U. Danella), “Wüstenfi eber” (O. Niels), “Feuer am Ende des
Tunnels” (H. Reinecker), “Die fünfte Jahreszeit” (G. Seuren), “Die Hexen-
jagd” (H.-P. de Lorent), “Eine Handvoll Himmel” (W. Heinrich), “Wölfe
am Himmel”(G. Rosser), “Spur unterm Wasser” (E. Kreuder), “Die Kälte
des Äquators” (R. Regenass), “Taranteltanz” (G. Schmeer) и мн. др.
Разумеется, это не значит, что раньше вообще не было художественных произведений с метафорическими заглавиями.
Они были, причем как в отечественной, так и в зарубежной литературе (ср.: «Ярмарка тщеславия»,«Стакан воды», «Обрыв», «Гроза»,
«Чайка»,«Воскресение», «Живой труп» и др.), однако следует все же
признать, что их было гораздо меньше, чем в настоящее время.
Традиционно считается, что поэзия в гораздо большей степени метафорична, чем проза. С этим трудно не согласиться. Преимущественная метафоричность поэзии объясняется, очевидно,
тем, что она в большей степени сфокусирована на знаке, в то время как проза гораздо чаще концентрируется на референте. Поэзия не только включает в себя метафоры, но и сама по существу
95
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
является метафорой. Что касается прозы, то можно констатировать,
что реализм в ней в большей степени метонимичен, а, к примеру,
символизм и сюрреализм – метафоричны. Поток сознания, с которым мы нередко в последнее время сталкиваемся в художественной
литературе, имеет метонимическую структуру (одно как бы «зацепляется» за другое), хотя интерпретируется чаще всего
метафорически, что верно и по отношению к самому термину. Точно так же
кино, которому присущи в основном метонимическая развертываемость с одновременным стиранием нерелевантных элементов
(сюда относится и так называемый крупный план как одна из разновидностей pars pro toto), включает в себя такие явно метафорические составляющие, как двойная экспозиция или экспрессивный
монтаж, достигший в свое время совершенства в работах Сергея
Эйзенштейна.
Из вышеизложенного представляется возможным заключить,
что между метафорическим и метонимическим способами выражения, рефлектирующими несколько иное видение мира, не существует никакой «китайской стены»: они могут взаимодействовать,
переходить друг в друга и образуют по сути одну базовую и крайне
подвижную парадигму, которую можно обобщенно назвать мета-
фонимической. (В конце концов, даже такие латентные метафоры,
как ножка стола или спинка стула, тоже могут – правда, с несколь-
ко иной точки зрения – рассматриваться как метонимии, т.е.как
части целого.)
Несмотря на то что метафорические структуры в языке явно
преобладают над метонимическими, что они имеют различную
структурную конфигурацию и их базовый функциональный механизм неидентичен, они скорее комплементарны, чем контрадикторны. Не боясь ошибиться, можно утверждать, что метафонимическая парадигма, пронизывая всю структуру языка и мышления,
захватывает так или иначе весь универсум дискурса. Таким образом, она является интегральной и незаменимой составляющей
языка как системы и средства коммуникации. Обладая к тому
же сильной креативной потенцией, она вносит свой уникальный
вклад в более дифференцированное и мультиперспективное понимание окружающего мира, частью которого мы является.
96
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
2.5. Метафорическая эвфемизация
В силу своей способности заменять буквальное обозначение,
уподоблять неуподобляемое и примирять крайности метафора
может определенным образом вербально корректировать реальность и тем самым выполнять эвфемистическую функцию в языке и речи. В случае эвфемистической метафоризации говорящий
предлагает слушающему познать негативные, малоприятные
или малопрестижные явления через образное уподобление их явлениям положительным
или по крайней мере нейтральным в оценочном отношении (объективное ценностное содержание объекта при этом остается без изменений). В контексте реализуются
как предметно-логическое, так и образное значение субститута,
при этом переносное значение раскрывается с учетом синтагматических связей слова и его сочетаемости с другими лексемами.
Согласно высказанной Х. Вернером еще в 1919 году гипотезе,
метафоры в языке первоначально появились именно как реакция
на различного рода запреты (табу), которые налагались древним
обществом с его прелогической структурой мышления на прямые
наименования божественных и нечистых сил, смерти, некоторых
болезней, животных и т.д. «Везде, где появляются табуизированные тенденции, мы встречаем метафорические образования»
(Werner, 1919: 84).
Впоследствии сферы и порождающие мотивы подобных переименований, которые получили обозначение эвфемизм (от греч.
eu – хорошо + phēmo – говорю), изменились, однако само явление
прочно закрепилось в языке и заняло в нем свою подобающую
нишу. Среди основных средств достижения эвфемистического
эффекта метафорика, наряду с иноязычными заимствованиями,
по праву занимает первое место.
Традиционно считается, что метафоры – это сильные эвфемизмы, достаточно четко затушевывающие негативный или прочий нежелательный смысл антецедента. При этом нередко забывают, что в негативных коннотациях виноваты не сами слова,
а то, что они обозначают. В этом смысле, замечает Дж. Лич, эвфемизмы представляют собой паллиатив, а не лечение (Leech,
1983: 46).
97
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
Как правило, метафорический перенос, в том числе эвфемистического характера, осуществляется от конкретного к конкретному (вспомним замечание Н. Д. Арутюновой о том, что в структурно-семантическом составе метафоры непременно должна
присутствовать денотативная сема). Нередко такие метафорыэвфемизмы – как вокабулярные, так и фразеологические – носят
более или менее ярко выраженный иронический
характер. Ср.:
Fuchs (listiger Mensch), Wanze (Abhörgerät), Armband (Handschellen),
Klavier spielen (Fingerabdrücke machen).
Что касается метафор, возникших при помощи словообразования, то они относятся к числу «прозрачных» и их общее значение
без особого труда выводится из значения компонентов. Это могут
быть как новообразованные лексемы, так и метафорически переосмысленные композиты, уже существовавшие в языке и имевшие до этого буквальное значение. Ср.: Innenarchitekt (Tapezierer),
Entsorgungspark (Müllhalde), Rotlichtmilieu (Vergnügungsviertel), Par-
kettkosmetikerin (Putzfrau), Bleispritze (Schusswaffe), Rotstift (Zensur).
Последний пример наглядно демонстрирует корреляцию метафорических и метонимических процессов в языке, которую мы условно обозначили как метафонимическую (цензор, как правило,
пользовался красным карандашом для вычеркивания неугодных
мест). Подобная корреляция, являясь своего рода соединением
эксплицитного с имплицитным, не всегда может быть очевидной
и требует иногда привлечения более или менее развернутого контекста.
В качестве еще одного примера можно привести нейтральную лексему Hase, которая в определенных контекстах (преимущественно разговорных) приобретает эвфемистическое значение “Feigling” с некоторым оттенком иронии. Данная метафора,
включаясь в словообразовательный процесс, может превратиться
в композит Hasenfuß со сходным значением (Er ist ein Hasenfuß).
В русском языке подобный процесс не наблюдается, и сочетание
заячья лапка не приобретает эвфемистическое значение ни в одном из контекстов.
Некоторые метафоры, выполняющие эвфемистическую функцию, при всей кажущейся простоте имеют глубоко завуалирован-
98
ГЛАВА II. НЕКОТОРЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ И КОГНИТИВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ МЕТАФОРИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ
ную мотивацию, труднодоступную пониманию непосвященных.
Так, в языке немецких охотников слово Blut регулярно заменяется
на более безобидное Schweiß, что может быть частично объяснено при помощи семантического анализа: у обеих столь различных
в семантическом отношении лексем оказывается один общий,
причем чисто внешний релевантный признак, присущий живым
существам – «жидкость, проступающая изнутри в виде
капель
на поверхность кожи». Приведенный пример показывает, что метафора может высветить такие понятийно-коннотативные аспекты языкового знака, которые раньше оставались незатронутыми.
Она не всегда логична (особенно на первый взгляд), но всегда ассоциативна и часто образна.
Чем ярче, образнее и отвлеченнее метафора, тем более оптимально она может выполнять эвфемистические функции. В свое
время Макс Фриш написал о смерти Бертольда Брехта: “Es räumt
auf, es räumt auf unter den Meistern deutscher Sprache” (Die Weltwoche, 24. 8. 1956). Лексема aufräumen, экстраполированная из другой
сферы и повторенная дважды, поразительно точно и экспрессивно
выражает трагичность момента, причем все попытки найти данное значение в словарях, скорее всего, окажутся тщетными.
Примерно то же самое можно сказать о нейтральном немецком
глаголе entkommen, совершенно неожиданно употребленном в од-
ной из газет по поводу внезапной смерти Слободана Милошевича
в тюремной камере: “Slobodan Milosevic ist entkommen. Wenige Monate vor dem Urteil” (Thüringer Allgemeine, 13.3.2006). Не зная кон-
кретных экстралингвистических обстоятельств, можно подумать,
что речь в данном случае идет о бегстве от правосудия. Актуальное
контекстуально обусловленное эвфемистическое значение, не зафиксированное лексикографически, рассчитано как раз на совершенно иной эффект воздействия.
Некоторые метафоры, не потерявшие элемент образности, оказывают иногда столь сильное негативное воздействие, что возникает вопрос, можно ли их причислить к разряду эвфемистических
или они уже перешли в категорию табуированных наименований,
нуждающихся в новой замене. Сюда относится, например, довольно распространенное в периодической печати внешне безобидное
99
В. И. ШУВАЛОВ. МЕТАФОРА В ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА
слово Geldwäsche, за лексическим фасадом которого скрывается
уголовно наказуемое преступление, а именно отмывание «грязных» денег.
Другим примером подобного рода может послужить глагол
ausradieren, применимый, например, к атомной бомбардировке
Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года, когда оба эти города
были в считанные мгновения стерты с лица земли. Действительно, с одной стороны
, приведенное слово несколько затушевывает истинный смысл разрушения, переключая внимание в другую,
метафорическую плоскость. Однако уже сам выбор столь на первый взгляд «безобидной» метафоры говорит о чудовищном хладнокровии подразумеваемого акта, в чем говорящий и слушающий
не могут не отдавать себе отчета.
В лингвистической литературе неоднократно указывалось
на то, что метафоры способны иногда не только образно, но и довольно жестко, если не сказать цинично, обозначать и характеризовать отдельные аспекты реальности. Примерами в этом отношении могут служить такие сомнительные в семантическом
плане лексемы, как Blutbad (в русском имеем дескриптивное обозначение кровопролитие) или Kanonenfl eisch (о простых солда-
тах на войне). Последний композит является полным антиподом
шутливо-иронической метафоры, пришедшей из солдатского
лексикона и прочно вошедшей в немецкий вокабуляр Gulaschka-
none (Feldküche). Как видим, один и тот же метафорический элемент (Kanone) может нести совершенно различную смысловую
нагрузку в зависимости от семантического окружения и прагматической установки.
В результате частого употребления (или злоупотребления)
метафоры-эвфемизмы, какими бы маскировочными и оригинальными они ни казались, могут выхолащиваться, терять свою
привлекательность и даже вызывать насмешливую реакцию
или откровенное раздражение. Это, в свою очередь, является верным симптомом того, что они впоследствии перейдут в разряд
прямых наименований и подвергнутся новой замене.
Практически все исследователи языка признают ныне, что эвфемизмы при их сбалансированном употреблении делают нашу
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]