Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Концепция личности в русской литературе первой трети XIX века в свете христианской аксиологии. Монография
.pdf
ß 4. À˛·Ó‚¸ Í‡Í ‚˚Ò¯‡ˇ ˆВММУТЪ¸ ‚ ПЛрÓ‚ÓÒÔрˡÚËË ÔÂрÒÓ̇ÊÂÈ
вести, могло бы превратить ее жизнь в бесконечные и невыносимые
страдания, разрушительные для ее души.
Помраченное безумием состояние становится также уделом главной героини поэмы И.
И. Козлова «Безумная» (1830) — девушки,
оставленной когда-то ее возлюбленным. Главной событийной основой поэмы является встреча повествователя с героиней, в монологе
которой дается история ее любви, ее счастливых свиданий с «ненаглядным другом»
114
, когда он уверял ее в своей любви. В каждом
путнике, встреченном ею, героиня надеется увидеть своего любимого, а когда понимает, что ошиблась, обращается с настойчивой
просьбой: «Скачи к нему! Когда ж он будет // Опять ко мне?» (217).
Покинутая возлюбленным, который уехал, пообещав вскоре вернуться, она продолжает ждать его, хотя
в глубине души понимает,
что обманута им: называет его «неверным» (223), «злодеем», вспоминает «вещий» сон, в котором он, побожившись в своей любви, затем сталкивает ее в могилу. В Безумной Козлова отчетливо видны
такие же проявления страстной любви (представляющей избранника
своим достоянием), как и в героинях Пушкина и Баратынского: «Он
мой
, он должен быть моим», — настойчиво объясняет она путнику,
вспоминая, как для него пожертвовала всем: «Забыла я отца и мать;
// Девичью совесть погубила…» (223). Представляя в своем воображении его счастье с другой, героиня не может удержаться от гнева и
искренне рассказывает путнику в своих планах мести:
«Когда забыл меня мой милый
И счастлив он теперь с другой, —
Я б мести ярой предалася,
Взыграло сердце бы мое,
Как острый пламень вкруг нее
Я б трижды, путник, обвилася!..» (321)
Воображая предполагаемую гибель своего возлюбленного в лесу,
от дикого зверя или от руки разбойника, Безумная признается, что
отнеслась бы спокойно к его смерти, поскольку тогда никто не смог
бы их разъединить: «Но я бы с ним не разлучилась: // Я б в белый саван нарядилась, // Тихонько в гроб к нему легла
— // Навек моим бы
назвала!» (224). Она не может пережить другой мысли, в чем откры-
114
Козлов И. И. Безумная // Русская романтическая поэма. — М.: Правда,
1985. — С. 219. (Далее цитаты даются по этому изданию с указанием стра-
ниц в тексте.)
81
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
вается рассказчику: «Ты мне сказал, что жив мой милый? // Он жив,
хорош — не для меня! // И может быть, давно с другою // Злодей
смеется надо мною!» (224—225). В земной жизни героиня Козлова
мечтает только об одном: снова соединиться с любимым, потому что
для нее «страшней всего // С ним розно жить» (219). Больше самых
тяжких обвинений, больше смерти, больше Страшного суда она боится утратить свою собственную любовь, которая стала для нее
смыслом существования и без которой она не может представить
своей жизни: «И страшно мне, что, может быть, // Его не стану я любить!» (225). Думая с болью о его судьбе за гробом — на высшем
суде, где «ни обману, // Ни лести хитрой места нет» (220), героиня
готова «гореть одна» (220) в адском пламени, лишь бы спасти его от
страшной участи. Повествователь с волнением видит, как, стоя перед
дверьми часовни, «где образ Девы Пресвятой, // Лампадой озаренный, блещет» (226), не решаясь войти внутрь, «она, страдалица, молилась, // В тревоге
Воспринимая любовь как самую главную ценность в жизни, героиня смешивает два понятия: высокую евангельскую любовь, духовную и беспристрастную — и плотскую любовную страсть, которую преп. Игнатий (Брянчанинов) определил так: «…превозносимая миром, признаваемая человеками их собственностью, запечатленная падением, недостойна именоваться
жение любви»
ятие свойственно и нашим современникам: правомерно говоря о
«сакрализации любви романтиками», о том, что в их творчестве
«любовь не просто воспевалась, но и обретала религиозное обрам-
ление», некоторые исследователи совершенно необоснованно проводят прямую параллель между романтическим и христианским
пониманием любви
В русской литературе путь от любовной страсти к истинной евангельской любви оказался возможным лишь для главной героини
пушкинского романа в стихах — не случайно образ Татьяны Лариной, продолжая лучшие традиции героинь древнерусской словесности, стал основой идеального женского типа для всей последующей
русской литературной классики.
115
Практическая энциклопедия… — С. 200.
116
Карташова И. В., Семенов Л. Е. Романтизм и христианство // Русская ли-
тература XIX века и христианство. — М.: Изд-во МГУ, 1997. — С. 106.
сердца своего, // Не за себя, а за него!» (226).
115
. (Невозможно не отметить, что такое же воспри-
116
.)
любовью: она — иска-
82
ß 5. ŒÔÔÓÁËˆËˇ Ò‚Ó·Ó‰‡ ó ÒÚр‡ÒÚË ‚ ͇рÚËÌ ‚ÌÛÚрÂÌÌÂ„Ó ÏËр‡ „ÂрÓ‚
Я 5. ŒФФУБЛˆЛˇ
‚ ͇рÚËÌ ‚ÌÛÚрÂÌÌÂ„Ó ÏËр‡ „ÂрÓ‚
Ò‚Ó·Ó‰‡
ó
ÒÚр‡ÒÚË
В христианской системе ценностей понятие свободы является одним из центральных и заключает в себе несколько значений. Вот что
пишет об этом известный современный богослов А.
И. Осипов: «По-
нимание свободы имеет несколько смыслов. <…> Первый — метафизическое ее измерение, когда под свободой понимается одно из
самых фундаментальных свойств человеческой природы — свобода
воли, выражающаяся во внутреннем самоопределении личности перед лицом выбора прежде всего, между добром и злом. Свобода воли
является тем свойством, утрата которого приводит к полной деградации личности. Над этой свободой человека не властен никто: ни
другой человек, ни общество, ни законы, ни какая угодно власть, ни
демоны, ни ангелы,
свобода духовная
ни Сам Бог. <…> Второе измерение свободы —
. Она, в отличие от внешней свободы, означает
власть человека над своим эгоизмом, своими страстями, греховными
чувствами, желаниями — над самим собой. Такая свобода приобретается лишь при правильной духовной жизни, делающей верующего
способным к общению с Богом, Который один лишь обладает абсолютной духовной свободой. Великой свободы достигают святые,
очистившиеся от
страстей. Относительной духовной свободой обладает каждый "обычный" человек (ср. Ин. 8: 34). И лишь ожесточившиеся во зле, хулящие Духа Святого (Мф. 12: 31—32) и ставшие неспособными к добру потеряли ее. Христианство, таким образом,
идеал духовной свободы видит в Боге, и тем самым в принципе отрицает возможность существования какой-то абсолютной свободы
("по ту сторону добра и зла") в человеке»
117
.
Исследование центральной проблемы данной работы невозможно
без обращения к вопросу о том, как реализуется важнейшее в христианской философии понятие свободы в художественной литературе рассматриваемого периода. Проблема свободы, которая в романтическом мировосприятии осознается как абсолютная ценность, была поставлена Пушкиным в каждой из «южных поэм», а в «Цыга
нах» (1824), завершающих цикл, получила свое углубление и развитие. В отличие от трех предыдущих поэм, здесь отсутствует мотив
117
Осипов А. И. Указ. соч. — С. 210—211 (курсив и подчеркивание автора.
— Н. Ж.).
-
83
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
внешней несвободы, ситуация плена: главный герой по своей воле
оставляет город и пристает к цыганскому табору, где не встречает
никакого препятствия своим желаниям и действиям. У цыган Алеко
не пленник и не чужой, он принят как свой и как равный. Главный
герой, таким образом, оказывается полностью свободным в своем
выборе,
сится в глубь человеческой души.
ними обстоятельствами («Его преследует закон» [4, 208], — объясняет
Земфира отцу), и лишь затем становится понятно, что он оставил родной город по другим причинам, гораздо более глубокого свойства.
Одинокий, отвергающий весь
от своей отчужденности и обособленности никаких страданий, а сознание своей исключительности рождает в нем стремление к полной
независимости, не ограниченной только социальным уровнем, но вырастающей до космических масштабов. По слову автора, он
Повествование в предыстории героя организовано так, что позиция
автора и позиция героя близки к совпадению, почти неразличимы —
до следующих стихов, в которых происходит резкий сдвиг в плоскость авторского сознания, обнаруживающего себя перед читателем
эмоционально-оценочной открытостью:
ощущение героя (не имеющего навыков самоанализа), то во второй
воплощаются представления автора, обладающего глубоким знанием
и тонким пониманием человеческой души. Именно это и дает ему
возможность предсказания:
Совмещение в одном синтаксическом целом двух различных точек
зрения — автора и героя — еще яснее выявляет и резче обозначает
несходство их идеологических позиций: для героя абсолютной цен-
и центр тяжести конфликта в значительной степени перено-
Появление Алеко в таборе вначале как будто мотивируется внеш-
мир Алеко тем не менее не испытывает
…жил, не признавая власти
Судьбы коварной и слепой… [4, 212]
...Но, Боже, как играли страсти
Его послушною душой! [4, 212]
Если первая часть этого сложного предложения отражает само-
С каким волнением кипели
В его измученной груди!
Давно ль, надолго ль усмирели?
Они проснутся: погоди [4, 212].
84
Я 5. ŒФФУБЛˆЛˇ Ò‚Ó·Ó‰‡ ó ÒÚр‡ÒÚË ‚ ͇рÚËÌ ‚ÌÛÚрÂÌÌÂ„Ó ÏËр‡ „ÂрÓ‚
5
ностью является именно внешняя свобода, возможность отчуждения
от всего окружающего, автор же видит первопричину всего происходящего с человеком в состоянии его внутреннего мира.
В научной литературе уже высказывалась мысль о том, что даже в
«исключительных, едва ли не идеальных условиях Алеко не дано насладиться счастьем, узнать вкус подлинной
потому, что он не в силах побороть бушующие в "его измученной груди" страсти»
118
. Главной причиной такого внутреннего «порабоще-
ния» исследователи, вслед за В. Г. Белинским, нередко считали «воспитавший его общественный уклад, который проявляется в злобных
страстях»
119
. При этом не учитывалось, что понятие страсти как та-
ковое принадлежит совершенно определенной системе мировоззрения, а именно — христианству, так же как представление о «коварной
и слепой» Судьбе — язычеству. Основополагающему в языческом
сознании понятию Судьбы противостоит в христианстве образ единого Бога, с которым неразрывно связано представление о нравственном
законе,
воплощенном в душе человека в виде совести. Если в языческих системах главным препятствием для обретения человеком свободы признается Судьба, то в христианстве — страсти, в рабство к которым с момента рождения попадает поврежденная первородным грехом человеческая натура. Именно страсти производят в душе человека
обратное нравственному закону действие, вытесняя
образом, резкий интонационный сдвиг и изменение точки зрения в
пушкинском повествовании выявляет и обозначает принадлежность
героя и автора к противоположным аксиологическим системам —
языческой и христианской. В то же время здесь возникает важнейшая
в сюжете поэмы параллель судьба — страсти, неразрывно связанная
с проблемой внешней и внутренней свободы.
Исследуя древнейшие
мифопоэтические представления о свободе,
присущие различным народам индоевропейской языковой группы,
М. М. Маковский отмечает: «В языческом сознании свобода понималась как божественная стихия… как творящее божество, с которым
человек не может бороться»
118
Гуревич А. М. От «Кавказского пленника» к «Цыганам» // В мире Пушки-
на: сб. статей. — М.: Сов. писатель, 1974. — С. 75.
119
Коровин В. И. Указ. соч. — С. 235.
120
Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в
индоевропейских языках: образ мира и миры образов. — М.: ВЛАДОС,
1996. — С. 290 (разрядка автора. — Н. Ж.).
120
. Таким образом, человек, которому
свободы. И прежде всего
совесть. Таким
8
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
6
удалось бы завоевать полную и абсолютную свободу, получил бы исключительные права над всем окружающим, обретя тем самым божественный статус. В сознании пушкинского героя достижение абсолютной свободы связано с полным избавлением от власти высшей
космической силы, которая в его сознании имеет облик Судьбы. С
глубокой древности мифология различных народов
как «представление о непостижимой силе, действием которой обусловлены как отдельные события, так и вся жизнь человека»
древнем языческом сознании Судьба представала в виде общемировой
вселенской космической силы, под властью которой находились даже
боги. Мир, управляемый Судьбой, представал как некое упорядоченное единство, где человек был лишь малой частицей.
Из происходящих событий становится понятно, что постоянно
стремящийся к абсолютной свободе, отвергающий любые внешние
ограничения пушкинский герой
в то же время не властен над своей
собственной душой, не в силах противостоять поработившим ее потусторонним силам. «Рвущийся из "оков просвещенья", из "неволи
городов", пламенный и решительный вольнолюбец, бросивший вызов судьбе, Алеко оказывается игралищем страстей, их послушным
рабом и мучеником», — справедливо замечает по этому поводу
Д. Д. Благой
122
. Показывая духовный путь своего героя, Пушкин
вскрывает общую психологическую закономерность: пытаясь во
всем утвердить свою волю, отвергнув нравственный закон, человек
тем самым отдает свою душу во власть темным стихиям и становится игрушкой страстей. Так выявляется центральная в сюжете поэмы
оппозиция страсти — нравственный закон.
Описанная выше закономерность имеет, однако, самое
ственное отношение и к противоположной в мировоззренческом
плане стороне — к пушкинским цыганам. Отвечая на горькое признание Алеко, что Земфира его разлюбила, старый цыган объясняет
это законами природы — не земного даже, а космического масштаба
— ставя тем самым знак полного равенства между человеком и всей
окружающей его природой. По мнению
современного исследователя, «воля цыган лишь кажется безграничной и нерегулируемой. На
самом деле простор человеческого чувства имеет в ней естественный
121
Судьба // Мифы народов мира. — Т. 2. — С. 472.
122
Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826—1830). — М.: Худ. лит.,
1967. — С. 322.
включала Судьбу
121
. В
непосред-
8
Я 5. ŒФФУБЛˆЛˇ Ò‚Ó·Ó‰‡ ó ÒÚр‡ÒÚË ‚ ͇рÚËÌ ‚ÌÛÚрÂÌÌÂ„Ó ÏËр‡ „ÂрÓ‚
7
и притом для всех равно обязательный предел — законы природы.
<…> Изменчивость и постоянство в мире цыган — проявления од-
ной и той же жизненной стихии "воли", имеющей свою собственную, ненасильственную меру»
тельно, еще не вышли из природного состояния, именно поэтому их
страсти проявляются прежде всего на телесном уровне, имеют плотский характер. Только полным отсутствием каких-либо этических
представлений можно объяснить то обстоятельство, что любовные
свидания Земфиры и молодого цыгана происходят на кладбище и
Алеко застает их «над
обесславленной могилой» [4, 230]. Такая «дикость» пушкинских цыган — состояние не только дохристианское,
но, можно сказать, даже дорелигиозное. Смирение цыган и сама их
«доброта» («Мы робки и добры душою», — говорит старый цыган
[4, 234]) — также чисто природного свойства. Трудно сказать, что,
разлюбив Алеко, Земфира проявляет к нему доброту. Скорее наоборот, она мучает его
, демонстративно выражая свои чувства. «Естественная», природная жизнь в изображении Пушкина утрачивает
идиллические черты, а ее носители лишаются ореола идеальности.
Воля цыган, ограниченная их смирением и покорностью судьбе,
не подходит Алеко, жаждущему безграничной, беспредельной свободы. Воспитанный в лоне цивилизации и культуры, но отвергший
этические принципы, герой оказывается, в сущности, «
добра и зла». Если детям природы, цыганам, в их до-религиозном
состоянии еще неведом нравственный закон и само понятие греха, то
Алеко, сын европейской — то есть христианской — цивилизации,
уже не хочет его признавать. Богатый личностный потенциал интеллектуального героя разрушается под влиянием страстей, из-под власти которых
он не может выйти. С другой стороны, и предельная
психологическая элементарность, первобытная примитивность душевной организации, какую мы видим у цыган, не может принести
избавления: личность «естественного» человека оказывается также
подверженной страстям, овладевающим ею. И с одной, и с другой
стороны — повсюду «страсти роковые»…
В самом слове роковой различаются два
деленный… роком, неотвратимый, неизбежный. 2. Решающий, пре-
123
Тамарченко Н. Д. Русский классический роман XIX века: проблемы по-
этики и типологии жанра. — М.: Изд-во РГГУ, 1997. — С. 98.
123
. Пушкинские цыганы, действи-
по ту сторону
значения: «1. Предопре-
8
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
допределяющий судьбу кого-либо, чего-либо»
124
. Таким образом,
словосочетание страсти роковые (то есть «предопределенные судьбой» и одновременно «предопределяющие судьбу») показывает
прямую зависимость страстей и судеб, предельно обнажая причинно-следственную связь между ними. Важно заметить, что финальные
пушкинские стихи абсолютно точно и в полной мере выражают христианско-догматические представления о неразрывной взаимосвязи
состояния души
человека и его будущей участи. Хотя наличие стра-
стей (вследствие первородного греха) в любой человеческой душе
признается в христианской антропологии непреложным законом, их
действие не является фатально предопределенным, поскольку личность, обладая свободой воли и следуя нравственному закону, в состоянии противодействовать им. В случае же отдаления от Бога и
склонения ко греху именно страсти становятся главным фактором,
предопределяющим дальнейшую судьбу человека. События поэмы ясно показывают, что для любой души неминуема гибель под напором
страстей, если, утверждая свою волю, человек отвергает нравственный
закон, а с ним и само понятие греха, тем самым отдавая себя полностью во власть судьбы.
Духовное начало, полученное человеком от
Творца при его создании, напрямую связано с той уникальной возможностью свободы, которая принципиально отличает его от всей остальной природной твари. Будучи высшим и неотъемлемым даром человеку от Бога, истинная свобода не может быть осуществима в форме
утверждения своей воли. Эпилог поэмы вновь
обращает читателя к
проблеме устроения человеческой жизни. Возвращаясь к таким важнейшим понятиям, как воля, слава, страсти, судьба, счастье, вокруг
которых и шел спор, автор выдвигает на первый план центральную
для человека Нового времени проблему обретения истинной свободы,
всем художественным строем своей поэмы показывая со всей очевидностью, что без свободы
для личности нет и не может быть счастья, а
«свобода там, где Дух Господень» (2 Кор. 3: 17).
Разрушительное воздействие страстей на человеческую личность,
стремящуюся к безграничной свободе, становится главным объектом
внимания и в поэме Е.
А. Баратынского «Бал» (1828). В центре со-
бытий здесь молодая женщина удивительной красоты, известная в
великосветском обществе своим свободным отношением к любым
моральным запретам. Игнорируя дурную славу, которая распростра-
124
Словарь русского языка. — Т. 3. — С. 728.
88
Я 5. ŒФФУБЛˆЛˇ Ò‚Ó·Ó‰‡ ó ÒÚр‡ÒÚË ‚ ͇рÚËÌ ‚ÌÛÚрÂÌÌÂ„Ó ÏËр‡ „ÂрÓ‚
нилась из-за ее многочисленных любовных связей, не обращая никакого внимания на злословие окружающих, княгиня Нина ведет привычный образ жизни, часто меняя своих поклонников, легко воспламеняясь и быстро остывая: «Летучей прихоти одной // Ей были ведомы законы!» — утверждает автор (252). Встреча с Арсением, недавно вернувшимся из путешествия,
словам автора, он «пролил страстное мученье // В глухую сердца
глубину» (252). Сумев быстро очаровать нового избранника, она наслаждается счастьем, но оно длится недолго. Открыто изливая Арсению свои чувства, Нина вскоре замечает, что печаль и уныние не покидают его. Однажды, сидя рядом с ней, он
шом: взглянув, она увидела в его руках только что созданный набросок с портретом юной девушки. Признавшись Арсению, что ревность очень сильно властвует над ней, Нина открывает ему тайну:
когда-то она купила старинный перстень с ядом, который готова
применить в случае измены любимого. Арсений
для ревности нет причин. Потребовав объяснений, она узнает его историю. Полюбив в юности девушку, с которой вместе рос, он признался ей в своих чувствах и с радостью узнал о взаимности. Однако
через некоторое время ему начало казаться, что Ольга отдает предпочтение его другу. Ответом
на его «ревнивый ропот» был ее «детский смех». Не поверив в ее искренность, он удалился с презрением,
решив отомстить сопернику. Результатом спровоцированной Арсением ссоры с другом стала дуэль с тяжелым ранением, оправившись
от которого, он уехал в путешествие «телом здрав, но сердцем болен» (259). Возвратившись, он встретил Нину
ней в надежде, что «мрак души» (256) его рассеет ее «волшебная
любовь» (257). После исповеди Арсения между любовниками происходит еще несколько встреч, которые не приносят Нине успокоения,
а затем Арсений исчезает. Через несколько недель княгиня получает
его письмо с признанием: он встретил Ольгу, между ними произошло объяснение
, и он понял свою неправоту. Его просьба к Нине о
прощении сопровождается словами: «Я верен Ольге, верной мне»
(260). После получения письма Нина много дней остается затворницей в своей комнате, никуда не выходит и никого не принимает. Наконец муж, не понимающий ее состояния, предлагает ей развлечься,
поехать на бал
, упомянув мимоходом, что там будут «молодые» —
Арсений с Ольгой. Собравшись, Нина едет, но, не кончив танца, возвращается домой под предлогом плохого самочувствия. На вопросы
в корне изменяет героиню: по
что-то рисовал каранда-
уверяет, что у нее
и увлекся чувством к
89
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
знакомых, обеспокоенных ее внезапным отъездом, князь отвечает:
«Мигрень, конечно» (250). Глухою ночью в темную спальню Нины
входит ее старая няня — «мамушка». Помолившись перед иконой,
она поворачивается, чтобы уйти, и видит Нину, сидящую в кресле в
бальном наряде. Старушка обращается к ней с ласковым увещеванием, но, приблизившись, обнаруживает ее безжизненной: «Как
видно, ядом отравилась, // Сдержала страшный свой обет! (264) —
заключает автор.
Уже современники Баратынского оценили по достоинству его
необыкновенное психологическое мастерство. В поэме четыре действующих лица (Арсений, Нина, муж Нины и ее нянюшка), и каждое
настолько психологически индивидуализировано, что даже по нескольким репликам и жестам отчетливо и выпукло виден характер.
то же время каждый из персонажей выступает своеобразным «носителем идеи», воплощает определенную жизненную позицию. Центральное место в поэме, как становится понятно из изложения событий, занимает образ главной героини — женщины, в которой удивительная красота сочетается с непомерной гордыней. Среди исследователей сложилось устойчивое мнение о том, что
роини "Бала" Нины послужила Аграфена Федоровна Закревская
(1799—1879), жена финляндского генерал-губернатора»
«прототипом ге-
125
, с кото-
рой Баратынский познакомился в бытность свою в Финляндии и которой посвятил стихотворение, где запечатлел ее лирический портрет: «Как много ты в немного дней…» (125). Не раз высказывалось
также мнение, что под «Ниной Воронскою, сей Клеопатрою Невы»
[5, 172], выведенной в восьмой главе «Евгения Онегина» рядом с
Татьяной Лариной как
ее прямая противоположность, Пушкин также
подразумевал прежде всего именно ее.
Детальный анализ художественной системы приводит к выводу о
том, что жизненная позиция княгини Нины и ее авторская оценка не
только не совпадают, но противопоставлены друг другу. Организация повествования в поэме позволяет увидеть натуру героини, ее
внутренний мир с различных
сторон: этому помогают не только ее
собственные признания, облеченные в форму монологов, но и характеристики автора и высказывания окружающих Нину персонажей.
Так, общественное мнение, сложившееся на ее счет, читатель узнает
из реплик собравшихся на бале гостей, переданных прямой речью:
125
Лебедев Е. Н. Указ. соч. — С. 97.
В
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]