Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Концепция личности в русской литературе первой трети XIX века в свете христианской аксиологии. Монография
.pdf
ß 3. «ÎӉ¡ÌËÂ Ë ÔрÓ˘ВМЛВ ‚ ‡НТЛУОУ„ЛЛ „О‡‚М˚ı „ÂрÓ‚
«Злодею
Я не отец!.. Ему закон
Готовит праведное мщенье.
Несчастный сын! Ты посрамленье
Седой главе моей нажил;
Ты дряхлый век мой отравил,
Но не кляну тебя. Несчастный!
Прости, молись — пусть грех ужасный
Забудет Небо» (51).
Вскоре после того как сын был осужден и отправлен на каторгу, старик-отец умер в одиночестве.
Таким образом, в поэме П. Иноземцова, как и у И. Козлова, в
центре событий молодой человек с чистой и открытой к людям душой. Его доверчивость становится главной причиной тех страшных
событий, которые с
ним произошли. Главной нитью внутреннего
сюжета в поэме Иноземцова является эволюция героя от детской
восторженности к полному разочарованию в людях, причиной чего
становится измена возлюбленной с его другом, которому он в свое
время на войне спас жизнь. Думая об этом, герой не может удержаться от негодования:
А он, невинность развращая,
Поправши совесть, чести долг,
Святыней дружбы пренебрег! (53)
По своему мировосприятию Ссыльный напоминает Ленского: как и у
пушкинского героя, тотальное разочарование является прямым следствием того восторженного состояния, в котором он пребывал ранее.
Представляя свою избранницу земным воплощением небесного идеала, герой не может вообразить в ней никаких недостатков, отвергая
саму мысль о каких-либо греховных задатках ее натуры
. В его сознании любимая девушка, будучи наделенной только идеальными качествами, была воплощением лишь самых высоких и светлых начал:
Она, в ком чтил я бытие,
Надежды, радости и все… (49)
Творец! Как пламенно любил я!
С какой уверенностью в ней
Мое блаженство находил я!
Творец! В младых ее очах
Я зрел Тебя на небесах (53).
61
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
Убедившись в предательстве людей, которым он безгранично доверял, герой сделал вывод: друг и возлюбленная являются носителями
зла, с которым невозможно мириться, которое просто необходимо
уничтожить. Тем не менее, предъявляя им обвинение, он и свое состояние и свои поступки воспринимает в категориях христианской
нравственности:
Совершенно очевидно, что для него самого убийство является тяжелейшим грехом, на который может быть способен лишь человек,
презревший все божеские и человеческие нравственные принципы.
Вспоминая о том, что было с ним после совершения убийства, герой
признается:
Сравнение с Каином не может быть случайным, оно выявляет систему ценностей героя: даже воспринимая Федора как врага, носителя
зла, Ссыльный все-таки ощущает себя братоубийцей. Столкнувшись
со злом, он полностью теряет веру в людей. Двоемирие, свойственное романтическому сознанию, проявляется у этого героя как нельзя
более ярко и отчетливо, что
сказанных им старику:
Я слушал — душу озарял
Ужасный свет! То удалялся,
То приближался я; весь ад
Толпился в грудь мою… (49)
Пред телами
Стоял я долго. Что потом —
Не помню: в бешенстве своем,
Как Каин, в роще я скитался… (49)
находит свое выражение в мыслях, вы-
Что жизнь? Безумная тревога,
Однообразная дорога
Надежд, желаний и грехов.
Что люди? Жалкий круг слепцов,
Злодеев гнусных и притворных,
Страдальцев, вечно непокорных,
Толпа бессмысленных детей.
Есть мир другой — мир лучших дней;
Там нет измены, нет печали;
На лоно той священной дали
Не вступит злоба (55).
62
ß 3. «ÎӉ¡ÌËÂ Ë ÔрÓ˘ВМЛВ ‚ ‡НТЛУОУ„ЛЛ „О‡‚М˚ı „ÂрÓ‚
Страдания героя вызваны еще одним важным фактом. Будучи
глубоко верующим человеком, он воспринимает убийство как
страшное злодеяние, но при этом никак не может примириться с
мыслью о себе как о законченном злодее, поскольку в его сознании
злодей — это человек, полностью отвергающий нравственный закон. Этические принципы Ссыльного входят в противоречие
с его
поступком, который, в его сознании, совершен им в отношении абсолютно безнравственных людей. Его глубокое раскаяние в самом
поступке не может не сочетаться с внутренним психологическим
сопротивлением при воспоминании об их коварстве и лжи. Он не
приемлет саму идею их прощения, но, в свою очередь, до конца не
верит
в то, что может быть сам прощен Высшим Судией. Возникает ситуация, которая станет одной из главных в творчестве Лермонтова, а через несколько десятилетий окажется в центре внимания Достоевского.
Несколько по-иному поставлена проблема злодеяния и прощения
в поэме А.
С. Пушкина «Полтава», где она связана с образом Мазе-
пы. На первый взгляд, его образ создается в рамках традиционных
представлений о романтическом герое: он мрачен, озлоблен, угрюм,
одинок, им владеют страсти, единственными ценностями для него по
видимости являются свобода и любовь, проявление которой выглядит как вызов Небу. Однако в
привычный портрет героя, воплощающего в себе романтический эгоизм, неожиданно добавляются
краски совершенно иного, противоположного свойства. Пушкин настойчиво подчеркивает, что переход гетмана в решающий момент
войны на сторону шведского короля, измена России вызвана не
стремлением его к национальной и личной свободе (составляющей,
как известно, высшую ценность для романтического сознания),
а
мелким чувством мести царю Петру за полученное когда-то оскорбление. Мазепой движет не столько благородное чувство собственного достоинства, сколько мелкое самолюбие, желание отомстить за
перенесенное унижение, что хорошо видно из его монолога, обращенного к своему сподвижнику («Давно решилась непреложно //
Моя судьба…» [4, 294]). Исследователи сходятся в том, что Мазепа
в
пушкинской поэме предстает не бунтарем, борющимся за свободу
своей отчизны, а банальным изменником и предателем. В его противостоянии Петру угадываются амбиции человека, ощущающего
свою малость и даже ничтожность перед величием другого. Любовь
к Марии наиболее ярко обнаруживает в Мазепе черты человека, не
63
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
признающего никаких нравственных норм, способного переступить
через любые моральные преграды. Ситуация обольщения дочери
друга осложняется тем, что гетман является ее крестным отцом.
Тяжесть греха, таким образом, многократно увеличивается, а сам поступок знаменует нарушение не только общественных, юридических, но и нравственных, Божьих законов. Так за внешним демониз-
романтической мятежностью Мазепы проступают мелкие при-
мом и
тязания человека, охваченного жаждой самоутверждения. Сама мотивировка отчуждения героя от мира, занимающая в романтических
поэмах важнейшее место, у Пушкина опущена, снята, отнесена «за
рамки» текста. Отпадение Мазепы от Бога свершилось еще до начала
описываемых событий, и то, что причины его автором не указываются, наталкивает на мысль, что отчуждение Мазепы от мира объясняется не разочарованием его в Божьем творении, не поисками идеала, а натурой самого героя. Как будто для того чтобы исключить какие-либо сомнения, уже в начале поэмы дается авторская характеристика, содержащая своеобразную «формулу» личности гетмана. Автор прямо
для него самого: нравственный закон, отвергнутый им, тем не менее
продолжает действовать в его душе, вызывая в ней тяжкие и мучительные страдания:
Как Божья кара обрушивается на него и весть об исчезновении Марии, которую он любит «больше славы, больше власти» [4, 273].
государственный преступник, он предан забвению и проклят прежде
всего как слуга Антихриста:
говорит о Мазепе,
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него [4, 262].
После казни Кочубея возмездие настигает Мазепу неожиданно
Один пред конною толпой
Мазепа, грозен, удалялся
От места казни. Он терзался
Какой-то страшной пустотой [4, 288].
В финале гетман отвергнут общенародным целым не только как
64
ß 3. «ÎӉ¡ÌËÂ Ë ÔрÓ˘ВМЛВ ‚ ‡НТЛУОУ„ЛЛ „О‡‚М˚ı „ÂрÓ‚
5
Гремит анафема в соборах;
Мазепы лик терзает кат [4, 291].
Участь гетмана («Забыт Мазепа с давних пор» [4, 304]), чья могила затерялась в чужом краю, противопоставляется, с одной стороны, грандиозным свершениям Петра, а с другой — жертвенному
подвигу невинно убиенных друзей, Искры и Кочубея. Его характеристики даны как мнения различных субъектов, но с одной и той же
позиции — христианской нравственности. Оценочная
одноплановость в изображении Мазепы может быть объяснима именно его
этической позицией: как человек, отвергнувший само понятие греха,
возведший свою свободу до высшей степени вседозволенности, Мазепа противопоставлен всему народному миру, от имени которого и
выступает в поэме автор.
ß 4. À˛·У‚¸ Н‡Н ‚˚Т¯‡ˇ ˆВММУТЪ¸
‚ ÏËрÓ‚ÓÒÔрˡÚËË ÔÂрÒÓ̇ÊÂÈ
В христианской иерархии нравственных ценностей любовь является основополагающим аксиологическим понятием, поскольку
именно ею, по евангельским представлениям, сотворен весь мир и
все человечество. В душе каждого конкретного человека любовь
должна проявлять себя самым естественным образом, так как «она
насаждена в нас при нашем сотворении и поэтому непременно есть в
каждом
человеке»
101
. Однако, будучи изначально прекрасной, как и
прочие благие свойства, любовь подверглась серьезному повреждению прародительским грехом и требует исцеления огромными нравственными усилиями.
В общественном сознании проблема любви (поставленная прежде всего как проблема любовной страсти) находилась в центре внимания еще с античных времен, вызывая особый интерес философов
художников. В Новое время вопрос о сущности любви, воплощен-
и
ный в художественной литературе ярче, чем в других видах искусства, стал еще более острым, поскольку важнейшей особенностью мировоззрения этой эпохи явилась сакрализация любви, возведение ее
в ранг высших ценностей. Любовная страсть, осмысленная западноевропейской литературной традицией XVIII века как ни с
101
Практическая энциклопедия… — С. 198.
чем не
6
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
6
сравнимое особое душевное состояние, высшая точка психологического развития, в творчестве романтиков стала изображаться уже как
экстаз, как всеобъемлющее и молитвенное, воспламеняющее душу
чувство, которое может вознести человека на вершину блаженства
или повергнуть в пучину отчаяния. Романтическая любовь-страсть
вбирала в себя всего человека, захватывала в плен все его существо
и
направляла на любимого все силы души, требуя ответной жертвенной самоотдачи. Европейские романтики возвели любовь в ранг
религиозного слияния двух душ, в таинство мистического откровения. Эта важная проблема заняла особое место и в русском литературном сознании первой трети XIX века.
Проблема любовной страсти как высшей жизненной ценности
появляется уже
«Кавказском пленнике» (1822). Разрыв главного героя со всем, что
окружало его на родине, бегство в чужие края мотивируется в поэме
не только жаждой свободы, но и стремлением забыть свою неразделенную любовь, новыми впечатлениями вычеркнуть ее из памяти.
Несмотря на появление в его кавказской жизни прекрасной и благородной «девы гор», пленнику не удается освободиться от прежнего
чувства. Такое же мировосприятие характеризует и главную героиню поэмы — черкешенку. Утвердившаяся в советское время мысль о
центральной в сюжете поэмы антитезе природы и цивилизации, воплощением которых являются черкешенка и пленник, в аксиологическом контексте обнаруживает свою явную несостоятельность. В
время Г. А. Гуковский обратил внимание на то, что «черкешен-
свое
ка — общеромантическая героиня (идеал любви), слабо связанная в
своем поведении и психике с характером и бытом ее народа: она ведет себя, скорее, как условно-романтическая дикарка или как руссоистская героиня культа свободы чувства, чем как восточная жен-
102
щина»
. В ходе событий становится очевидным, что разные, каза-
лось бы, по своей этнической принадлежности и уровню развития,
представляющие различные «цивилизационные модели» центральные персонажи обнаруживают сходство в главном: мировоззренчески они принадлежат к одной аксиологической системе — той, где
наивысшей ценностью безусловно признается любовная страсть.
Примечательно, что в финале событий они
местами», и ее разочарованность еще ярче оттеняет оживление его
102
Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. — М.: Худ. лит., 1965. —
С. 324.
в первой романтической поэме А. С. Пушкина —
как будто «меняются
6
ß 4. À˛·Ó‚¸ Í‡Í ‚˚Ò¯‡ˇ ˆВММУТЪ¸ ‚ ПЛрÓ‚ÓÒÔрˡÚËË ÔÂрÒÓ̇ÊÂÈ
7
души, что проявляется и событийно: возвращение пленника, которое
таит в себе надежду на обновление его души, прямо противоположно добровольному уходу черкешенки из этого мира.
Важнейшие черты черкешенки получают свое продолжение и
развитие в образе одной из главных героинь в поэме «Бахчисарай-
ский фонтан» (1823). Для грузинки Заремы воплощением земного
является наполненное «беспрерывным упоеньем» взаимной
рая
любви пространство гарема. Попав когда-то в этот мир пленницей,
Зарема совершенно свободно, без какого-либо принуждения приняла
его правила и обычаи, принципы и законы, его систему ценностей.
Сделав его своим, грузинка завоевала этот мир и стала в нем повелительницей и владычицей. Крещенная в
младенчестве, но забывшая,
как сама признается, «для Алкорана между невольницами хана» «веру прежних дней» [4, 190], Зарема остается, в сущности, вне обеих
религий, отвергая своими поступками основополагающий как в христианстве, так и в исламе принцип безраздельной покорности воле
Творца: ведь ислам в буквальном переводе с арабского — предание
себя (Богу), покорность
103
. По существу, истинной «религией» для
нее становится любовная страсть. Такое мировосприятие наделено
несомненными чертами язычества, системы, в которой главной целью жизни человека становится наслаждение, культ плоти. Владеющее языческим сознанием идолопоклонство, неминуемо наступающее при отсутствии духовного идеала, в прямом своем значении
проявляется в поклонении изображениям богов, а в
переносном —
самым различным идеям, кумирам и целям в жизни. «Идолом» для
человека может стать и любая страсть, телесная, душевная или ду-
104
ховная
. Важнейшей особенностью языческого сознания является
также стремление к безграничной власти, к подчинению всего окружающего собственной воле — с использованием для этого как физической силы, так и возможностей магии. Таким образом, по самым
своим существенным характеристикам язычество является полной
противоположностью христианству.
Зарема не осознает в себе духовного начала как определяющего,
отсюда и ее представление о собственном предназначении. Признаваясь Марии: «Я для страсти рождена» [4, 189], — она, по существу,
103
Ислам // Философский энциклопедический словарь. — М.: Сов. энцикло-
педия, 1989. — С. 228.
104
Осипов А. И. Путь разума в поисках истины (основное богословие). —
М.: Благо, 1999. — С. 272.
6
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
произносит формулу собственной личности. Душа Заремы объята жаждой безраздельного обладания любимым человеком, который при
этом осознается не свободной личностью, не полноправным субъектом, а лишь объектом страсти. Обращаясь к Марии, она просит: «Оставь Гирея мне: он мой». И далее снова: «Отдай мне прежнего Гирея… Он мой» [4, 189—190]. Сакрализация
к аксиологической переориентации в сознании героини: воспринимая
«измену» Гирея как преступление, Зарема вершит свой суд, готовая на
убийство во имя самой «высокой» для нее цели — возвращения любимого. Невозможно не заметить, что психология любовной страсти в
ее крайнем проявлении изображена здесь Пушкиным с предельной
точностью. Трагедия Заремы
обусловлена ее собственным, вполне
осознанным выбором: душа героини полностью связана с земными
ценностями, а высшее счастье в ее сознании воплощено в телесной,
плотской, страстной любви, потеряв которую, она утрачивает смысл
жизни. Сюжетная линия Заремы позволяет показать читателю жизнь
как переплетение страстей, как состояние постоянной борьбы, где сегодняшнему победителю завтра уготована
вершенно очевидно, что вовлеченный в эту игру страстей человек, безумствуя, становится игрушкой в руках слепых и темных сил, Рока,
определяющего в каждый конкретный момент его судьбу.
Психология любовной страсти становится главным объектом
изображения в поэмах Е.
А. Баратынского «Эда» (1825) и «Цыган-
ка» (1831), сходных между собой по характеру конфликта и центральной сюжетной ситуации. Событийная канва первой из них (писавшейся, как известно, под сильным впечатлением от пушкинских
поэм «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан»), казалось
бы, незатейлива и предельно проста: русский офицер из расквартированного в
ляндки Эды»
финском местечке полка добивается любви юной «фин-
105
; одержав победу и насладившись в полной мере, он
начинает скучать. Через некоторое время в связи с начавшимися военными действиями полк переводят в другое место; не выдержав
разлуки, Эда уходит из жизни.
По мысли В.
М. Жирмунского, эта поэма Баратынского возобно-
вила «традицию "Бедной Лизы"»в новом байроническом костю-
105
Баратынский Е. А. Полн. собр. стихотворений. — Л.: Сов. писатель,
1989. — С. 229. (Далее цитаты даются по этому изданию с указанием стра-
ниц в тексте.)
любовного чувства ведет
участь побежденного. Со-
68
ß 4. À˛·Ó‚¸ Í‡Í ‚˚Ò¯‡ˇ ˆВММУТЪ¸ ‚ ПЛрÓ‚ÓÒÔрˡÚËË ÔÂрÒÓ̇ÊÂÈ
106
ме»
. Однако сам поэт признавался в письме к Козлову от 7 янв.
1825: «…мне не хотелось идти избитой дорогой, я не хотел подра-
жать ни Байрону, ни Пушкину»
107
. Год спустя в предисловии к
«Эде» он напишет о том же, говоря о себе в третьем лице:
«…следовать за Пушкиным ему показалось труднее и отважнее, не-
жели идти новою собственною дорогою» (326). «Новую дорогу» Баратынского исследователи видели прежде всего в том шаге к реализму, который был сделан поэтом
прозаических подробностей»
108
(326), а также в новой организации конфликта
благодаря введению «разных
и отказу от «лирического тона»
109
. Однако безуслов-
ная новизна была и в самом подходе, в том аксиологическом ракурсе, через который давалось все изображение событий.
Прежде всего необходимо обратить внимание на характер главного персонажа поэмы: гусар Баратынского далек от того романтического героя, который в сознании русского читателя был связан с
персонажами Байрона и
Пушкина. Важнейшим качеством центрального действующего лица в романтической поэме было его безусловное превосходство над окружающими, которое выражалось не только во внешности, но и в его жизненной позиции. Отчужденный от
людей, разочарованный и страдающий, такой герой не может принять того мира, в котором живет, его законов и принципов
и, мучительно переживая его несовершенство, отвергает установленный
свыше порядок. В гусаре Баратынского нет никаких признаков отчуждения от мира, как нет и примет его превосходства над окружающими. Нельзя не заметить, что характер героя сильно снижен и
по сравнению с карамзинским Эрастом. Клянясь Лизе в вечной любви, мечтая
сестрою, — думал он, — не употреблю во зло любви ее и буду всегда счастлив!»
о чистоте отношений («Я буду жить с Лизою как брат с
110
), Эраст искренне верит в свои слова. Авторский
комментарий, который следует за этим внутренним монологом героя, призван дать понять читателю об истинном положении вещей:
«Безрассудный молодой человек! <…> Всегда ли рассудок есть царь
106
Жирмунский В. М. Указ. соч. — С. 283.
107
Боратынский Е. А. Разума великолепный пир: О литературе и искусстве.
— М.: Современник, 1981. — С. 66.
108
Там же.
109
См: Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — С. 174.
110
Карамзин Н. М. Сочинения: в 2 т. — Л.: Худ. лит., 1984. — Т. 1. — С. 513. —
(Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в тексте.)
69
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
чувств твоих?» (513). События повести показывают со всей очевидностью, насколько человек не может ручаться за самого себя и не
волен в себе, если страсти берут в нем верх. Не случайно завязка повести сопровождается прямым авторским обращением к читателю, в
котором дается своеобразная формула личности героя: «Эраст был
довольно богатый
добрым от природы, но слабым и ветреным» (510). Именно доброе
сердце героя становится причиной его нравственной эволюции в
конце повести: смерть Лизы произвела в его душе настоящий переворот, он страдает и мучается, не в силах простить себе своего
страшного прегрешения.
Гусар Баратынского не обладает
как персонажи-романтики, в то же время психологически он намного
проще, чем герой Карамзина. Это личность, в своих эгоистических
устремлениях остающаяся на житейском уровне и полностью озабоченная обычными земными интересами. Именно с этим связано отсутствие «обычных признаков любви центрального персонажа как
высокой, всепоглощающей страсти. Это
"хладное искусство" и притворство, на смену которым — после достигнутой победы — пришли неясные угрызения совести, но главным
образом — утомление и скука»
герой романтической поэмы снижен здесь до уровня обыкновенного
провинциального соблазнителя.
В этой поэме Баратынского центральный мужской персонаж не
получает сколько-нибудь развернутой авторской характеристики,
однако точно и глубоко его характеризуют детали его поведения, его
обращение с Эдой, приемы и способы, употребляемые им для ее завоевания. Видимо,
образ гусара стал «главным открытием»
глубокое чувство, герой использует самые разные формы, чтобы
воздействовать на неискушенную, не владеющую искусством притворства девушку. Начав беседу с сердечного обращения («Друг милый мой, малютка Эда» (229)), он и заканчивает им же: «Доверься
мне, друг милый мой!» (229) Свою роль в покорении сердца девушки должно сыграть
говора: «Верь, не коварен я душой…» (229) Далее он применяет
111
Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — С. 175.
112
Лебедев Е. Н. Тризна: книга о Е. А. Боратынском. — СПб.; М.: Летний
сад, 2000. — С. 46.
дворянин, с изрядным разумом и добрым сердцем,
такой душевной сложностью,
лишь порыв чувственности,
111
. Таким образом, исключительный
с этим связано замечание Е. Лебедева о том, что
112
этой поэмы. Имитируя
и его прямое заявление, сделанное в начале раз-
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]