Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Концепция личности в русской литературе первой трети XIX века в свете христианской аксиологии. Монография
.pdf
ß 1. œÎÂÌ Ë ÓÒ‚Ó·ÓʉÂÌË „ÂрÓˇ Í‡Í ˝Ú‡Ô˚ Â„Ó ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó р‡Á‚ËÚˡ
был одобрительно встречен большинством критиков и имел большой успех у читателей, воспринявших его как «подражание» Байрону. Категория свободы, которая в романтическом мировосприятии
осознается как абсолютная ценность, в этой поэме является центральной и представлена в различных типологических вариантах.
Прежде всего, это вольность горцев, максимально близких к природе
людей, не знающих ограничений цивилизации и не скованных
ими. Жизнь черкесов, подчиненную своим особым этическим принципам, во многом определяет хищное начало, и автором они не раз
названы «хищниками». Вопреки идеям руссоизма, в пушкинской поэме их особый «мир» показан как заключающий в себе амбивалентные черты: так, пространственно ограничивающие его
стают в поэме не только как «черкесской вольности ограда», но и как
«гнездо разбойничьих племен» [4, 108]. Прямую противоположность
представляет свобода иной национально-культурной общности —
она представлена в эпилоге и также имеет двусторонний характер:
проявляя себя в пределах устойчивых ценностей и древних традиций, в рамках государственности и патриотизма, устанавливая
койствие на Кавказе, она в то же время несет гибель черкесской
вольности. Но в центре внимания автора прежде всего находится
проблема личностной свободы, антонимически заявленная в самом
названии поэмы и непосредственно связанная с главным героем, с
его мечтами и устремлениями:
Свобода! Он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
<…>
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал [4, 109—110].
Этот образ свободы, представленный как бы одновременно с
двух различных позиций (по точному замечанию Ю. Манна, переживание Пленником свободы «освещено явно со стороны, с точки
зрения повествователя»
55
), также оказывается амбивалентным: в
противоположность герою, в сознании которого понятие свободы,
безусловно, является сакральным («Прости, священная свобода!» [4,
55
Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — М.: Наука, 1976. — С. 36.
горы пред-
спо-
21
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
108]), в авторском восприятии подвергается сомнению, если не совершенно опровергается, сама истинность и непреложность этой сакральности («призрак свободы», «гордый идол»). Такая коннотативно-оценочная противоположность восприятий героя и автора оказывается заложенной в самой семантике слова, что получает отражение
в его толковании: согласно словарю Даля, «свобода — своя воля,
простор
неволи, рабства, подчинения чужой воле. Свобода понятие сравнительное: она может относиться до простора частного, к известному
делу относящемуся, или к разным степеням этого простора, и, наконец, к полному, необузданному произволу или самовольству»
тральная сюжетная оппозиция свобода — плен (где свобода выступает как адекват жизни, а плен — смерти) дополняется в поэме другой,
частного характера: родной предел — край далекий:
пространством измены, лжи и суеты, «край далекий» изначально
представляется ему идеальным воплощением абсолютной свободы,
как в ее внешних, так и во внутренних проявлениях. Рабство, настигающее его здесь, парадоксальным образом открывает перед ним неожиданные возможности для обретения истинной свободы. Мир, в
«родном
руживший лишь свое несовершенство, теперь предстает перед ним
сложным, многогранным и удивительно притягательным. При первой же встрече пленного с черкешенкой исчезают прежние трагические ощущения, а физическая жажда, утоленная кумысом из рук
«девы молодой», заменяется жаждой жизни:
описание жизни и быта горцев. Именно через них передаются те
56
Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1955. — Т. 4. — С. 151.
, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения,
56
. Цен-
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы [4, 109].
В противоположность «родному пределу», ставшему для героя
пределе» открывшийся ему только одной стороной и обна-
Но голос нежный говорит:
Живи! И пленник оживает [4, 111].
Далеко не только с этнографической целью включает Пушкин и
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. — М.:
22
ß 1. œÎÂÌ Ë ÓÒ‚Ó·ÓʉÂÌË „ÂрÓˇ Í‡Í ˝Ú‡Ô˚ Â„Ó ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó р‡Á‚ËÚˡ
внутренние изменения, которые произошли в душе Пленника: во
время пребывания в неволе в нем пробуждается интерес к жизни,
причем к чужой и, казалось бы, чуждой ему жизни:
Именно здесь оказывается возможным и настоящее слияние героя с
природой, которая открывается ему во всем своем великолепии:
Так становится понятно, что причины отчуждения Пленника
имели двусторонний характер и заключались не столько в несовершенстве мира, сколько в самом герое, воспринимавшем его лишь в
определенном ракурсе. Описанная в предыстории эволюция мировосприятия пушкинского героя (от восторженности — к разочарованию) стала следствием как внешнего воздействия, так и внутренних
процессов, показанных
но не понять: это было бегством не только от мира, но и от себя самого. Пленник покидает родной край в поисках свободы как последнего прибежища, в состоянии полной душевной опустошенности —
«страстями чувства истребя, // Охолодев к мечтам и к лире» [4, 109].
В современном языковом сознании
ется прежде всего в одном, совершенно определенном плане — как
многократно усиленное чувство. Именно такое толкование дается и
в современном Словаре русского языка: «сильное чувство, с трудом
управляемое рассудком», а также частный вариант: «сильная любовь
с преобладанием чувственного влечения»
57
Словарь русского языка: в 4 т. — М.: Русский язык, 1981—1984. — Т. 4.
— С. 282.
Но европейца все вниманье
Народ сей чудный привлекал.
Меж горцев пленник наблюдал
Их веру, нравы, воспитанье,
Любил их жизни простоту,
Гостеприимство, жажду брани,
Движений вольных быстроту,
И легкость ног, и силу длани [4, 114].
В час ранней, утренней прохлады
Вперял он любопытный взор
На отдаленные громады
Седых, румяных, синих гор.
Великолепные картины! [4, 113]
автором настолько отчетливо, что невозмож-
слово страсть воспринима-
57
. Однако в церковно-сла-
23
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
вянском языке это слово употреблялось в других значениях: «1) сильное желание чего-либо запрещенного; 2) страдание, мучение»
противоположность чувству, толковавшемуся как «понятие, познание, благоразумие, мудрость; способность, чувствование; высшая
способность в человеке, сообщающаяся с божеством, дух»
толкование находится в полном соответствии с тем представлением,
которое изложено в учении святых отцов. По авторитетному мнению
подвизавшегося в XIX веке толкователя святоотеческих писаний
святителя Игнатия (Брянчанинова), «страсти, или греховные недуги
души и тела, свойственны нашему падшему естеству. Страсти противоестественны непорочному естеству нашему, каким оно было
создано; противоестественны страсти
и естеству обновленному; они
естественны падшей природе. <…> Страсти — иначе грех, в обширном значении этого слова. Апостол, когда говорит о грехе, живущем
в человеке (Рим. 7: 14; 17: 20), разумеет под словом «грех» заразу
злом всего естества человеческого, разумеет страсти»
60
писал и один из известных русских богословов в начале XX века:
«Страсть понимается у святых аскетов как порочное, греховное со-
стояние, пленившее в послушание себе волю человека»
димо отметить, что и в словаре Даля зафиксировано это же принципиальное отличие чувства от страсти: «Чувствовать — ощущать…
слышать, осязать, познавать телесными, плотскими способностями,
средствами; познавать нравственно, внутренно, понимать, сознавать
духовно, отзываясь на это впечатлениями. Чувство — состояние того, кто чувствует что-либо; способность, возможность воспринимать
сознательно деятельность
венное, зачатки души человеческой, тайник, совесть; сознание души,
побудка сердца»
62
. В то же время «страсть — страданье, муки, маета,
внешнего мира; чувство духовное, нравст-
мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; душевный порыв к
чему, нравственная жажда, жаданье, алчба, безотчетное влеченье,
необузданное, неразумное хотенье»
58
Полный церковно-славянский словарь: репр. изд. 1900 г. / сост. прот.
Г. Дьяченко. — М.: Отчий дом, 2006. — С. 671.
59
Там же. — С. 827.
60
Практическая энциклопедия… — С. 525—526 (курсив автора. — Н. Ж.).
61
Соколов Л. Психология греха и добродетели по учению святых подвижников древней Церкви. — М.: Храм свв. Космы и Дамиана на Маросейке, 2002.
— С. 15.
62
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 611.
63
Там же. — С. 336.
63
.
58
, — в
59
. Это
. Об этом же
61
. Необхо-
24
ß 1. œÎÂÌ Ë ÓÒ‚Ó·ÓʉÂÌË „ÂрÓˇ Í‡Í ˝Ú‡Ô˚ Â„Ó ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó р‡Á‚ËÚˡ
5
Переосмысление слова страсть (как и многих других) произошло во второй половине XVIII века в ходе общественно-идеологических процессов, имевших место в России. «В семантическом аспекте, — отмечает исследователь истории русского литературного языка А. М. Камчатнов, — многие славянские слова изменяли свое значение, становясь средствами выражения новых понятий; старые
чения, связанные с церковнославянским узусом, если не совсем утрачивались, то уходили в тень, становились архаическими, тогда как
актуальным становилось для них выражение новых смыслов, принесенных новой идеологией, что, в свою очередь, сказывалось и на
стилистической окраске слова»
64
. В данном случае появлению но-
вого смыслового значения и кардинальному изменению коннотации
— с негативной на положительную — в огромной мере способство-
вало распространение просветительского мировоззрения (воспринимающего именно приверженность страстям как истинную жизнь
души), под влиянием которого оказались многие русские писатели.
Пушкин, казалось бы, продолжающий в первой из своих романтиче-
«южных поэм» эту литературную традицию, совершает новый,
ских
совершенно неожиданный, можно даже сказать, парадоксальный поворот. Изображая страсти смертоносными, гибельными для души
(«…бурной жизнью погубил // Надежду, радость и желанье…» [4,
109]), противопоставляя их чувствам («страстями чувства истребя»),
поэт возвращает читателя к первоначальной семантике этого понятия, укорененной в христианской антропологии, где чувство
принимается как естественная, прирожденная способность человека,
данная ему от природы, а страсть — как следствие искажения естественной человеческой натуры первородным грехом. Эту антитезу
(страсть — чувство) подкрепляет в поэме целый ряд метафорических образов, призванных выразить эволюцию героя, пройденный
им душевный путь от «пламенной младости» — к «бесчувственной
душе» и «увядшему
сердцу». В признании черкешенке, характеризуя
свое состояние как «души печальный хлад», герой сам называет
причину: «Я вяну жертвою страстей» [4, 120]. Так возникает в поэме
проблема соотношения внешней и внутренней свободы, поставленная и рассмотренная в определенном ракурсе: как проблема внешнего и внутреннего пленения человека.
64
Камчатнов А. М. История русского литературного языка: XI — первая
половина XIX века: учеб. пособие. — М.: Академия, 2005. — С. 371—372.
зна-
вос-
2
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
6
По Пушкину, именно страсти становятся главным препятствием
на пути к внутренней свободе человека: будучи пленницей страстей,
душа не может обрести истинного освобождения. При этом нельзя
не учитывать, что в христианском сознании непреодолимое влечение
к абсолютной свободе также является страстью, только иного, не совсем привычного для нашего современного сознания свойства. Та
кой подход, совершенно не совпадающий с просветительскими
идеями и даже противоречащий им, в то же время полностью соответствует христианским антропологическим представлениям. Рассматривая просветительскую концепцию свободы, Ю. М. Лотман отмечает: «Этика героического самоотречения, противопоставлявшая
гражданина поэту, героя — любовнику и Свободу — Счастью, была
свойственна широкому кругу свободолюбцев — от Робеспьера
Шиллера. Однако были и другие этические представления. Просвещение XVIII в. в борьбе с христианским аскетизмом создало иную
концепцию Свободы. Свобода не противопоставлялась Счастью, а
совпадала с ним. Истинно свободный человек — это человек кипящих страстей, раскрепощенных внутренних сил, имеющий дерзость
желать и добиваться желанного, поэт и любовник. Свобода — это
, не умещающаяся ни в какие рамки, бьющая через край, а са-
жизнь
моограничение — разновидность духовного рабства. Свободное общество не может быть построено на основе аскетизма, самоотречения отдельной личности. Напротив, именно оно обеспечит личности
неслыханную полноту и расцвет»
65
. Романтическое сознание, насле-
дуя и развивая идеи просветительства, напрямую связывает понятие
личностной свободы с возможностью открытого, никакими внешними рамками не ограниченного переживания и проявления страсти.
Хотя характер пушкинского героя не разработан в поэме скольконибудь подробно, а лишь слегка очерчен, от читателя не остаются
скрытыми глубинные психологические причины того
состояния, в
котором герой пребывает к моменту начала событий. Разочарование
и бунтарское неприятие всего окружающего возникает у Пленника в
результате крушения того идеального образа мира, который сложился в его сознании при вступлении в жизнь, в чем тоже в немалой
степени проявляется влияние просветительских воззрений. Представление о человеке, прекрасном
65
Лотман Ю. М. А. С. Пушкин: биография писателя // Лотман Ю. М. Пуш-
кин. — СПб.: Искусство—СПБ, 1995. — С. 50.
по своему природному естеству,
до
-
2
ß 1. œÎÂÌ Ë ÓÒ‚Ó·ÓʉÂÌË „ÂрÓˇ Í‡Í ˝Ú‡Ô˚ Â„Ó ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó р‡Á‚ËÚˡ
7
которое подвергается искажению лишь в процессе воздействия на
него уродливых социальных условий, становится причиной последующего разочарования в окружающем — обычном мире, не выдерживающем сравнения с идеалом. Но в этом же кроется и причина заблуждения человека относительно собственной души, которая
представляется наделенной изначально лишь самыми высокими и
прекрасными свойствами. В
принципам, просветительская идеология направляла личность на
поиски идеала в пределах земного мира, а такие традиционные
ценности, как любовь, дружба, творчество, привычные для религиозного сознания и воспринимаемые им в сугубо духовном плане,
переориентировались просветителями в земное русло и уже в этом
трансформированном виде наделялись сакральными свойствами.
Таким образом,
именно просветительский идеал человека и мира,
сквозь призму которого воспринимается Пленником все окружающее, становится главной и основной причиной его последующего
разочарования.
Основной конфликт романтической поэмы обычно определялся
учеными как отчуждение героя от мира и противоборство с ним. Герой Байрона, полностью освобожденный от ответственности за состояние своей души, вознесен
противопоставлен всему окружающему. Бунт героя против всего
мироздания и его Творца, в своей сущности поддержанный автором,
становится основой конфликта в его поэмах. Подобно Байрону,
Пушкин показывает, как ощутивший свою исключительность человек, опираясь на представление о собственной непогрешимости,
присваивает себе права судьи над всем
значительная дистанция между автором и героем, которая проявляется в самом начале пушкинской поэмы, создает эффект объективности повествования и позволяет читателю воспринимать героя как
бы одновременно с двух позиций: изнутри и извне — через критическую призму авторского сознания. Отсюда — иная организация всей
художественной структуры в пушкинской поэме
ские системы координат автора и героя не только не совпадают, но
оказываются противоположными. В то время как герой предпринимает попытку достичь максимальной свободы, вне каких-либо моральных запретов, позиция автора имеет в своей основе традиционные принципы христианского мировосприятия. В пушкинской поэме
конфликт не исчерпывается только
противоположность христианским
над миром на недосягаемую высоту и
окружающим миром. Однако
, где аксиологиче-
внешним уровнем, главной ста-
2
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
новится его внутренняя составляющая. Новые ценности, избранные
героем взамен прежних и определяющие его жизнь, в конечном итоге не выдерживают испытания. Романтический идеал исключительной личности, в поисках абсолютной свободы вознесшейся над миром и противопоставившей себя ему, в художественном мире пушкинской поэмы показывается как несостоятельный и полностью отвергается. Основная суть конфликта, таким образом, состоит в
противопоставлении двух аксиологических систем, а центральная
концепция пушкинской поэмы может быть воспринята и прочитана
не только как антируссоистская, но и в целом антипросветительская.
Конец событий в поэме связан с образом реки, которую преодолевает герой, возвращающийся из плена. Этот образ появляется в
самом
начале поэмы, в «Черкесской песне», заключая в себе особую семантику реки-границы, разделяющей свое и чужое пространство. Как известно, в мифопоэтических представлениях река
является границей, отделяющей мир живых от мира мертвых. Однако в пушкинской поэме два противоположных пространства не
имеют определенной и однозначной маркировки: каждый берег таит в себе и ту и другую возможность. То, что вначале представлялось Пленнику несомненной свободой (= жизнью), обернулось
пленом (= смертью). Неожиданно для него самого впоследствии
оказалось, что эта безусловная, с его точки зрения, «смерть» таит в
себе глубинную возможность возрождения к истинной жизни. Рабство как состояние физической неволи заканчивается для
момента возвращения домой:
Взошла заря. Тропой далекой
Освобожденный пленник шел… [4, 128]
Но тем более трудной остается проблема духовного плена, найти
Путь из которого — не только для пушкинского героя, но и для каждого человека — значит обрести Истину и Жизнь.
Первая романтическая поэма Пушкина оказала, как известно,
большое влияние на современный поэту литературный процесс, и
прежде всего это сказалось в появлении ряда произведений
ных авторов с прямыми заимствованиями событийного плана. Как
отмечал В.
М. Жирмунский, «пленение европейца (русского) и жизнь
его в экзотической обстановке мусульманского Востока, любовь туземной красавицы, попытка бегства, удачная или неудачная, обра-
героя с
различ-
28
ß 1. œÎÂÌ Ë ÓÒ‚Ó·ÓʉÂÌË „ÂрÓˇ Í‡Í ˝Ú‡Ô˚ Â„Ó ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó р‡Á‚ËÚˡ
зуют у подражателей Пушкина и Байрона прочный сюжетный остов,
на который, как всегда, нанизываются отдельные композиционные
мотивы, ставшие после Пушкина традиционными»
поэмах других авторов обнаруживаются довольно значительные
сюжетные различия с пушкинским произведением, которые отражаются и на идейном уровне. Достаточно отчетливо это видно на примере поэмы А. А. Шишкова «Лонской» (1828), которой предпослан
подзаголовок «Отрывок из описательной поэмы» — в ней удалены
важнейшие событийные элементы: встреча пленника с
ее чувства к нему и помощь в освобождении; таким образом, главное
внимание автора сосредоточивается на внутреннем мире героя. Как
и пушкинский герой, Лонской — «изгнанник добровольный», оставивший «забавы жизни своевольной» ради свободы и познания красот дикой кавказской природы. Ретроспективно показанное в общих
чертах прошлое героя дает возможность
его удаления из родных мест: он прибыл на Кавказ
…измученный страданьем,
Волненьем пламенных страстей,
Холодной завистью людей
И долгим, тщетным ожиданьем
Благословенных, ясных дней…
читателю понять причины
Перед читателем предстает человек, разуверившийся в мире и в
людях, утративший идеалы и представление об истинном пути, что, на
первый взгляд, позволяет ввести его в ряд разочарованных героев.
Однако сразу же после этого описания говорится о том, что на Кавказе
меланхолия героя совершенно проходит, исчезает без следа — эта
мысль, высказанная автором
Так Лонской, с радостной душой,
Увидел вдруг с горы Крестовой
Луга, цветущие красой,
И небосклон, и воздух новый (305).
в начале поэмы, затем повторяется снова:
Таким образом, главное качество, характерное для романтического
героя, — отчуждение от мира, преодолевается в Лонском, по-настоящему не раскрывшись.
66
Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — Л.: Наука, 1978. — С. 239.
67
Шишков А. А. Лонской // Русская романтическая поэма. — М.: Правда,
1985. — С. 305. (Далее все цитаты будут даны по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках в тексте.)
66
. Тем не менее в
«девой гор»,
67
29
√·‚‡ 1. Ó̈ÂÔˆËˇ ОЛ˜МУТЪЛ ‚ рЫТТНУИ рУП‡МЪЛ˜ВТНУИ ФУ˝ÏÂ
Не менее важным объектом авторского внимания, чем внутренний мир главного героя, является «чужая» жизнь, в размышлениях о
которой голоса автора и героя сливаются воедино. Характер, обычаи
и нравы другого народа воспринимаются и рисуются в поэме с позиции того идеала, каким является христианство — именно поэтому на
первый план выведено «
«чужакам» и презрение к простому труду, не связанному с «бранным» делом:
Чеченец зол: его рука
Приучена к убийствам тайным,
Любовь от сердца далека;
Он страшен спутникам случайным:
Коварство, месть — его закон;
Чеченцу не знакома жалость,
И гордо презирает он
Труды и тяжкую усталость (301).
Столкновение двух противоположных жизненных позиций можно
заметить и в других частях этого произведения. Так, введение в повествовательную ткань поэмы вставного фрагмента — «Чеченской
песни» — преследует не только этнографический интерес: она служит также своеобразной характеристикой народных нравов и, по
мысли автора, является свидетельством той свирепой кровожадности, которая присуща даже местным
«Садися, муж мой, на коня,
Оседлан конь моей рукою;
Садись, мой муж, — светило дня
Потухнет скоро за горою.
Белеют ставки казаков,
Враги живут на сунже нашей,
И пьют гяуры полной чашей
Чеченцев пламенную кровь.
Ударь на них и шашкой смело
Гостей незваных отрази,
А мне, мой муж, мне череп белый
В подарок с битвы привези» (302).
Именно с таким пониманием народных нравов связано то прямолинейное утверждение о «недостойном народе», которым обосновы-
хищное» начало, отсутствие милосердия к
женщинам:
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]