Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная проблематика в общей теории термина. Монография
.pdf
онализмов и профессиональных жаргонизмов объясняет малую вероятность их вхождения в кодифицированную терминосистему. Тем не менее,
этот процесс иногда происходит, что обусловлено взаимосвязью концептосфер, особенностями терминосистемы и степенью языковой толерантности
к проникновению таких единиц в кодифицированные терминосистемы. В
качестве примера можно привести английский юридический термин joyrid-
ing — «угон автомобиля с целью покататься на нем», изначально относившийся к разряду сленга (молодежного жаргона) и воспринятый профессиональной сферой правоохранительных органов, из которой это слово перешло в кодифицированную терминологию правоведения и стало терминоидом (см. ниже). И лишь позже терминоид joyriding адаптировался терминосистемами права и правоведения, в которых он стал обозначать разновидность преступлений.
Выделение прототерминов [см. 2.1.4], терминоидов, предтерми-
нов и квазитерминов связано с давно оформившимся стремлением исследователей установить порог терминологизации, определить, в какой момент слово или словосочетание становятся терминами, то есть изменяют
свои функциональные характеристики.
С. В. Гринев связывает понятие квазитермина с понятием предтер-
мина. Предтермин в его понимании — специальная лексема, не отвечаю-
щая требованию краткости термина (многословные номинативные словосочетания, сочинительные словосочетания, сочетания, содержащие причастный или деепричастный обороты). При замедлении процесса замены
предтермина лексической единицей, отвечающей терминологическим требованиям краткости, предтермин становится квазитермином [1993 : 49-50].
Поскольку требование краткости термина не соблюдается практически ни
в одной из существующих терминосистем, о чем свидетельствует тот факт,
что большинство терминов современных терминосистем — словосочетания различной степени сложности, выделение предтерминов лишено оснований. Вряд ли можно принять и приведенное выше определение квазитермина. Так как в некоторых терминосистемах уже давно закрепились
многословные номинативные словосочетания сочетания с деепричастными
и причастными оборотами (например в юридической терминологии; ср.:
убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны
либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление; незаконная госпитализация в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях),
но и они, с одной стороны, с той же эффективностью, что и краткие тер-
91
мины, выполняют функцию выражения юридических понятий, а с другой
стороны, в юридической терминологии, например, не отмечено ни одного
случая сокращения таких наименований вследствие существования требования стабильности, предъявляемого к юридическому термину.
Совсем другое понимание квазитерминов находим у В. М. Лейчика,
который по отношению к терминологии общественных наук определяет их
как некоторое количество быстро сменяющих друг друга лексем, которыми описываются отдельные области общественной жизни, но они не являются элементами терминосистем [1983 : 80]. Данное положение не подкрепляется конкретными примерами, а поэтому трудно судить о продуктивности такого подхода к этой категории единиц.
Определение терминоида также неоднозначно в терминоведении.
Так, под терминоидами иногда понимают «существительные, функционирующие в научных текстах нескольких областей знания (самостоятельно и
в составе терминологических словосочетаний), которые в условиях специального научного текста подвергаются процессу специализации и реализуют свои потенциальные терминологические возможности» [Богданова
1987 : 5]. Такие единицы разнородны и представлены транстерминологизированными номинантами и межотраслевыми терминами; их появление
в терминологии связано не с особыми свойствами этих единиц, а с источниками пополнения терминосистем.
Другие исследователи называют терминоидами специальные лексемы, используемые для обозначения недостаточно устоявшихся, неоднозначно понимаемых понятий [Гринев 1993 : 49]. В юридической терминологии со временем терминоид может стать как термином правоведения,
так и термином права. Например, в начале 90-х годов в научной юридической литературе возник терминоид правовой вакуум, который долгое время
оставался неопределенным в правовой науке. Только в 1997 г. этот термин
получил следующее доктринальное толкование: «отсутствие права, существование пустого (незаполненного законодательной материей) правового
пространства» [Малиновский 1997 : 112]. Терминоиды находятся на периферии терминологической системы, и лишь с переходом их в разряд терминов они могут занять определенное место в терминологической системе.
Терминоиды и предтермины безусловно важны для когнитивного
анализа современного состояния терминосистем, так как на каждом историческом этапе развития науки в ней объективно существуют различные,
еще не устоявшиеся в формальном или семантическом отношении единицы, которые как раз и отражают сложный процесс научной когниции, ис-
92
пользуются в научной полемике для установления относительной истины,
служат источником развития научного знания и пополнения терминологических систем. Так, «для терминоидов характерны зависимость от контекста употребления, отсутствие точности в значении, относительная широкозначность, допустимость коннотации. Дефинитивная функция терминоидов находится в процессе формирования (т.е. в процессе дискуссий в научной литературе по поводу их дефиниций)» [Бекишева, Угнич : URL].
Основной категорией вербальных репрезентантов являются терми-
ны, становление которых может осуществляться в соответствии с разными
стадиями формирования терминологичности языкового знака [подробней
см. Шкатова 1986; Хижняк 1998]. Поскольку слова, словосочетания общелитературного языка и термины иногда совпадают по своей форме, термин
можно определить как номинативную единицу, служащую для выражения
понятия науки и связанной с ней сферы практической деятельности. Состав терминов научной и практической деятельности полностью или во
многом совпадает. Различия обнаруживаются только в наличии в научной
сфере терминов, обозначающих теоретические конструкты, не используемых в практической деятельности (например, механизм правового регули-
рования, диспозиция и др. для терминологии науки о праве; институциональная система, формальные институты, неформальные институты в
экономической науке). В профессиональной деятельности, кроме кодифицированных терминов, употребляются также профессионализмы и профессиональные жаргонизмы.
Проблема использования общелитературных слов для формирования
терминов породила вопрос об именовании таких единиц в терминосистеме.
Поскольку основой различия терминов, образованных лексикосемантическим способом от слов общелитературного языка, является различение функций этих единиц – выражение обыденного или научного понятия, в терминоведении суть этого процесса традиционно обозначается
номинативной единицей терминологизация. В результате терминологизации изменяется функция номинативной единицы. Однако такие единицы
называют не только терминологизированными, но и косубстанциональ-
ными.
В. П. Даниленко определяла консубстанциональные термины следующим образом: «Это очень широкий пласт лексики, связанный тематически с обществом, человеком, природой, животным и растительным миром
и т. п. Эти слова принадлежат к широкой общелитературной и узкой специальной сфере. Означаемое и означающее у них в этих разных сферах
93
совпадает. Различаются они объемом семантики, объемом информации,
типом значения» [1977 : 23-24]. И. Ю. Бережанская определяет консубстанциональные термины как: «Лексемы, употребляемые в … терминологии и обладающие омонимичными формами в общеупотребительной речи,
являются консубстанциональными терминами … Наличие консубстанциональных терминов есть результат переосмысления значения слов, приведшего к омонимии как межнаучной, так и внутриотраслевой» [2005 : 13].
Таким образом, в трактовке и И. Ю. Бережанской единица консубстанцио-
нальный становится абсолютным синонимом (дублетом) единицы терминологизированный. Смысла в такой замене термина и формировании тер-
минологических дублетов явно нет.
М. Я. Ляховецкая предлагает другой подход к проблеме консубстанциональности терминов в работе, выполненной на материале музыкальной
терминологии. Развернутого определения косубстанциональности автор не
предлагает, но рассматривает консубстанциональные термины как компоненты составных терминов, обладающих слабой степенью терминированности. В соответствии с этой точкой зрения консубстанциональный термин
— это ядерный компонент составных терминов, имеющий межотраслевую
природу (мотивная обработка, симфоническая обработка, непрерывная
имитация) [1989 : 8, 13]. Вновь происходит неоправданная замена термина
межотраслевой термином консубстанциональный.
Очевидно, что категории общелитературных слов в терминосистемах
различны. Одни из них переосмысляются в разной степени, их значение
становится специализированным, они могут употребляться в качестве самостоятельных терминов, а другие используются без переосмысления в
составе полилексемных терминов. Например, в юридических терминах
уничтожение имущества, повреждение имущества слова уничтожение и
повреждение не имеют самостоятельного терминологического значения,
не используются как отдельные термины, невозможно установить и их
терминообразовательную производность на основе построения терминообразовательных цепочек или гнезд, поэтому их можно рассматривать как
квазипроизводные, а их опорными элементами являются консубстанцио-
нальные термины. В приведенных выше примерах консубстанциональные
термины, обладая отрицательной коннотацией, приобретают особую
функцию — способствовать формированию терминов со значением преступления, то есть указывать на макрополе «Преступления», а терминообразующий компонент имущество в родительном падеже указывает на
микрополе «Преступления против собственности», к которому относятся
94
приведенные выше термины. Далее данные единицы способны служить
базой для образования терминов более сложной структуры при помощи
термина неосторожность, который становится формантом: уничтожение/
повреждение имущества по неосторожности. Данные примеры свиде-
тельствуют о существовании еще одного способа влияния концептосфер (в
данном случае наличие концептуального признака противозаконности) на
формирование терминосистем и процессы изменения функциональной характеристики языкового знака.
Рассмотрение языковых репрезентантов специальных понятий свидетельствует о том, что концептуальные признаки входят в различные парадигмы знаний (общепринятые, исторически обусловленные, находящихся в стадии становления с неясным конечным результатом кодификации;
формальные, семантические и формально-семантические характеристики
таких репрезентантов могут быть восприняты или отвергнуты научным
сообществом).
С точки зрения когнитивной проблематики терминоведения выделение различных типов репрезентантов специализированных концептов важно, так как позволяет глубже понять соотношение различных вариантов
картины мира, относящихся к определенной предметной области, к общенаучной и другим частнонаучным картинам мира. Можно заметить, что
когнитивные функции различных типов репрезентантов разнообразны.
Одни характеризуют концептуально-генетические связи наивной и научной картин мира (прототермины, терминологизированные единицы), другие (номены, терминоиды, квазипроизводные термины) — синхронную
языковую репрезентацию, отражающую внутренние механизмы когнитивной переработки знаний. Так, наличие разных типов номенов в современных терминосистемах обусловлено различными механизмами научного
мышления и особенностями формирования терминологических концептов.
Кроме того, возникновение различных типов репрезентантов во многом
обусловлено когнитивными факторами — процессами передачи или переноса структуры знаний из области источника в область цели. В результате
таких процессов формируются транстерминологизированные и консубстанциональные единицы, межотраслевые термины, а также некоторые
номены.
95
3.3. Научный дискурс как среда формирования
терминологичности языкового знака и концептосферы
Дискурс — процессуальное, динамичное явление, посредством которого осуществляется порождение текста. Он оказывает непосредственное
влияние на мыслительные процессы, изменяя и обновляя имеющуюся базу
ментальных репрезентаций [Темнова 2004: 30]. Когнитивная природа дискурса обусловливает его связь с реальным речепроизводством и созданием
речевого произведения, «текст же является конечным результатом речевой
деятельности, выливающимся в определенную законченную (и зафиксированную форму)» [Кубрякова, Александрова 1997: 16].
Н. Д. Арутюнова полагает, что термин дискурс, в отличие от термина
текст, не может применяется к древним текстам, связи которых с современной жизнью не восстанавливаются непосредственно [Арутюнова 1999:
136–137]. Высказывается и противоположная точка зрения, согласно которой «вряд ли существует даже и древний текст, который не имеет отклика
в современных событиях… Не подлежит сомнению, что текст и дискурс
очень тесно связаны друг с другом. Говоря просто, текст — это часть дискурса, понимаемого как дискретная ткань из текстов. Можно даже с известной долей утрирования утверждать, что дискурс — это материал, а
текст — это форма, в которую этот материал с той или иной степенью мастерства облекает демиург дискурса» [Киров 2001: 31]. «Дискурс — это
суммарная и всеобщая сеть из всех произнесенных или написанных на том
или ином языке высказываний, упакованная в форму текстов и вплетенная
в ткань реальных событий, пережитых языковым сообществом. Следовательно, текст — это часть дискурса, его фрагмент, имеющий сюжетную и
логическую завершенность, т.е. текст имеет начало и конец … чего сам
дискурс в системе временных ординат настоящего дня не имеет» [Там же:
33]. «Дискурс существует прежде всего и главным образом в текстах, но
таких, за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, особые
правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, — в конечном
счете — особый мир… Каждый дискурс — это один из «возможных миров» [Степанов 1995: 43-44].
Рассмотрение проблемы формирования концептов в научном дискурсе невозможно без выявления процесса формирования терминологичности языкового знака. Неразрывная связь терминов с возникновением
письменной речи — общетерминологическое явление, так как для слова
исходной средой является устная речь, а привычная среда бытования тер-
96
мина — письменный текст [Плотников 1984: 107]. Тем не менее, сформировавшись в тексте, термин приобретает независимость от первоначального контекста. Независимость термина от контекста понимается по-разному.
Б. А. Плотников считает, что она — результат изоляции письменного текста от внешней ситуации и паралингвистических средств, уточняющих
значения слов в устной речи [Там же]. Другие исследователи полагают, что
независимость термина от контекста обусловлена различием между словами в словарях и в сфере функционирования, так как слова в лексикографических изданиях приобретают оттенок отвлеченности, который они утрачивают при функционировании в устной речи [Пекарская 1981: 24]. Это
суждение бесспорно справедливо в отношении слов общелитературного
языка, но не в отношении терминов, которые не могут быть более отвлеченными в словарях и менее отвлеченными в устной речи, так как у каждого термина есть определенное место в терминосистеме, обусловленное классификацией и общепризнанной дефиницией. Еще А. А. Реформатский отмечал, что слова опознаются в контексте или в ситуации, для терминов же важен не текст, а терминология, к которой они относятся и в которой приобретают однозначность. Ситуация же «может быть источником информации
о различной терминологии, о том терминологическом «контексте», к которому принадлежит термин» [1986: 166]. То есть терминологический контекст является еще и источником концептуального анализа.
Изменение семантических характеристик термина в тексте или устной речи способно привести к искаженному представлению всей концептосферы, что можно проиллюстрировать на примере обсуждения проблемы употребления термина форма энергии в физике. И. Ш. Коган описывает
этот пример следующим образом:
«В физике рассматривается много разных форм и видов энергии (кинетическая и потенциальная, внешняя и внутренняя, свободная и связанная, энергия Гельмгольца и энергия Гиббса, эксэргия и анергия)…
Наличие большого количества терминов, связанных со словом
«энергия», приводит иногда к ложному впечатлению о том, что имеется
много разных энергий. На самом деле вопрос «какая энергия?» не корректен, корректен вопрос «энергия чего?». Потому что энергия привязана к
энергоносителю и переносится им, это энергоносители бывают разные и
различны формы их движения. И это различие неправомерно переносится
на понятие «энергия».
В физике часто применяется неверное понятие «поток энергии», тогда как на самом деле это поток энергоносителей, то есть материальных
97
объектов, переносящих энергию. Энергия — это характеристика (свойство) энергоносителей, это физическая величина, а свойство (величина)
течь не может.
Некорректно также применение термина «плотность энергии» без
указания того, какое физическое явление характеризует энергия или какой
энергоноситель переносит энергию. Например, следует говорить о плотности энергии поля, плотности энергии зарядов, плотности энергии волн, не
сокращая последнее слово термина.
Энергия не меняет свое физическое содержание ни при каких обстоятельствах. Энергия лишь привязана к различным видам движения материи, рассматриваемых на разных уровнях структурного состояния материи, где это состояние описывается различными уравнениями. Исходная
форма записи этих уравнений содержит разные члены уравнения, каждый
из которых характеризуется своим видом энергии, каждой форме движения материи приписывается своя форма энергии. Некоторые члены уравнений, применяемых на более высоких иерархических уровнях структуры
материи, оказываются пренебрежимо малыми на более низких иерархических уровнях. Поэтому встречающийся иногда вывод о множественности
энергий может быть сделан лишь вследствие недостаточного внимания современной физики к уровневому строению материи» [URL].
Тем не менее, стабильность термина и концепта относительна, поскольку с развитием науки происходит изменение классификаций, замена
одних терминов другими, изменение их значений. Относительная стабильность термина обусловлена его функционированием в научном дискурсе, в
котором формируется и устойчивая часть содержания концепта (концептуальное ядро), принимаемая всеми или большинством членов научного сообщества, или представителями определенного научного направления. На
периферии концепта находятся его содержательные компоненты, отвергнутые научным сообществом, а также его части, хранящиеся в виде исторических сведений и свидетельствующие о процессе движения научной
мысли, известные только части научного сообщества, но доступные для
освоения любым его членом.
Концепт — более изменчивая сущность, чем термин. Формирование
концепта — сложный динамический процесс, протекающий в разные периоды развития научной области знания. Примером дискурсивного формирования концепта РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ при сохранении формы
термина в разных языках (separation of powers, la séparation des pouvoirs)
может быть научная дискуссия в правовой науке в XVIII-XX вв. Рассуждая
98
об этом принципе права, российский правовед XVIII в. С. Е. Десницкий
писал: «Законы делать, судить и производить суд во исполнение — сии три
должности составляют три власти, то есть законодательную, судительную
и наказательную, от которых властей зависят все почти чиноположения и
все главное проявление в государствах» [Юридические произведения...
1959 : 101]. Правоведы считают, что С. Е. Десницкий в данном случае внес
свое понимание теории разделения властей, поскольку органы судительной, законодательной и наказательной (неточный перевод термина
executive — исполнительный, ср. to execute — 1) исполнять, 2) казнить)
власти не являются, по мнению С.Е. Десницкого, единственными органами, осуществляющими властные полномочия государства. Выражение
«все почти чиноположения и главное правление в государстве» подразумевает, что должны существовать органы государства, не входящие в состав трех властей и независимые от них [Грацианский 1978 : 72].
В конце ХIX-начале ХХ вв., рассматривая принцип разделения властей, французский юрист Л. Дюги писал: «Суверенитет есть, в сущности,
персонифицированная воля нации; как и всякая другая личность и воплощенная в ней воля, она неделима. Эта концепция суверенитета, единого в
трех властях, есть метафизическая концепция, аналогичная христианскому
таинству Троицы, которая вдохновляла временами химеры Конституционной ассамблеи 1789 г., но которая неприемлема для создания реального
публичного права… Все наше публичное право восстает против полной
изоляции органов власти и противопоставления их друг другу, оно, напротив, выступает за такое функциональное подразделение, которое будет
способствовать усилению их взаимодействия и интеграции в рамках единой государственной системы, воплощающей принцип национального суверенитета… То, что неточно называется разделением властей, есть на деле разнообразие участия различных органов в общей деятельности государства» [цит. по: Медушевский : URL].
Его коллега, другой французский юрист А. Эсмен, считая необходимым для всякого свободного государства следовать принципам разделения
властей, «вынужден признать, что реализация этого принципа сопряжена с
большими сложностями. Трудно последовательно провести принцип разделения властей в смысле их равенства, полной независимости и сохранения баланса между ними. Он склонен понимать разделение властей не
столько как результат, сколько как постоянный процесс их взаимодействия, вследствие чего в каждый момент достигается определенный уровень стабильности. Достижение этого уровня возможно лишь при опреде-
99
ленной степени координации действия трех властей, что на практике неизбежно ведет к преобладанию одной из них — законодательной. Именно
она призвана выполнять регулирующие функции по отношению к двум
другим властям, в ее руках сосредоточены основные механизмы этого регулирования — принятие (путем голосования) решений по законодательным вопросам, и прежде всего утверждение бюджета, являющегося основой функционирования всей государственной машины, возможность ограничения в законодательном порядке всех других властей и их функций.
Эсмен таким образом поддержал теорию разделения властей, поставив на
место ее статической модели динамическую, на место равновесия властей
— неустойчивый компромисс между ними, результат которого — усиление законодательной власти. Очевидно, однако, что данная концепция
могла быть использована и для обоснования приоритета исполнительной
власти» [Медушевский : URL].
Роль дискурса важна для формирования не только научного концепта, но и терминологичности языкового знака как двух взаимосвязанных
процессов. Эта роль дискурса обусловлена, в частности, тем, что значение
термина может раскрываться или модифицироваться в тексте, способствуя
уточнению классификации. Ср. обсуждение необходимости дифференциации концептуальных признаков терминов спор и конфликт в научной
юридической статье:
«Использование в юридической терминологии слова «спор», а не
слова «конфликт»
В словаре С. И. Ожегова понятие «спор» определяется как «разногласие, разрешаемое судом» (а также в другом значении как «словесное
состязание»), а «конфликт» — как «столкновение, серьезное разногласие,
спор».
Как видно, в целом эти слова являются синонимами. Однако конфликт
— прежде всего понятие философское, социологическое и психологическое. Это слово означает противоречие между людьми или их группами и
сообществами (не обязательно по поводу их юридически закрепленных
прав). Не все конфликты могут разрешаться посредством юридических
процедур (например, политические, социальные конфликты). Спор —
внешнее и формальное проявление конфликта: стороны выдвигают взаимные претензии либо одна сторона заявляет о своем праве и выдвигает
определенное требование, а другая отрицает у первой наличие такого права и отказывает в удовлетворении данного требования. Конфликт — более
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]