Знание и вера в философском дискурсе. Традиции и современность. Сборник научных трудов

Лосев был принципиальным диалектиком, для которого диа­лектика – ритм самой действительности. Его учителями в этом плане были Платон (Плотин, Прокл), Псевдо-Дионисий Ареопагит (V в.), Николай Кузанский (ХV в.) и Гегель. Мир заряжен идеями, чреват смыслом, утверждал Лосев. Строгая логика диалектических категорий венчает конкретные исследования Лосева, категориаль­ный аппарат которых Абсолюта. Лосев называл себя апологетом Ума, который он со­единял с интуициями православной философии.

1) первое «восьмикнижие», в котором разработан теоретический каркас феноменолого-диалектического метода, воплощенного в анализе культурной среды; 2) цикл работ по истории эстетики 60-х – 80-х годов (второе «восьмикнижие») и что Доброхотов предостерегает читателя: «Слово “эстетика” не должно заслонять от нас истинный смысл этого цикла (критиче­ское изображение европейского культурного мифа в его истории» с позиций веры (с. 20), наивно указывая на якобы инструменталь­ную роль (!) эстетики, опустив прямые указания Лосева на антич­ную эстетику как на предмет античной мифологии философии; 3) ряд стоящих особняком работ по философии исто­рии, по проблемам культуры, затронутым в сборнике «Дерзание духа», и пр.

энергия сущности и имя (сущности). При этом акцент переносится с классической онтологии на феноменологию и диалектическую логику, переходя к системе чистых понятий, восходящих к насле­дию патристики.

Исследовав в «Диалектике художественной формы» (6) со­держание и смысл, внутренние и внешние аспекты выражения, установив тождество выражения с формой и его символическую природу сфере, обнимающего конкретность целиком и являющегося абсо­лютно адекватным, так что в выраженном не больше смысла, чем в выражаемом. Это – цельный миф, адекватно понимаемый. Худо­жественная форма, не отсылая к предметности, содержит ее в себе целиком и полностью. Это – своего рода первообраз, Плотин зывал его «внутренним эйдосом»; защитник византийского иконо­почитания Феодор Студит – «первообразом» иконного образа, русская православная мысль – ликом. Это – не воплощение иде­ального в реальном, никакого первообраза до произведения искус­ства (художественный образ и есть сам первообраз) не существует. Искусство самоценно и самодостаточно. И в этом плане оно всегда стремилось к идеала, хотя не всегда его достигало. Ни о каком отражении здесь речь не идет. Косвенная связь с портретируемым предметом ока­рикатуренно представлена во многих направлениях авангарда и посткультуры в целом: здесь выражение перерождается в презен­тацию единичного факта.

По словам А.Т. Казаряна, без учета религиозных предпосылок не­возможно определить подлинный смысл философии Лосева.

Указывая на многомерность мысли Лосева, Постовалова опирается на суждение С.С. Хоружего, подчеркивавшего его пере­ход в историко-философских исследованиях от символизма к пер­сонализму и к осмыслению аскетической традиции и паламистско­го богословия православного энергетизма, связанной с исихастской традицией, – наиболее полного выражения православной духовности.

догматов веры. Ее «мыслимая фор-

крыть внутреннюю тайну христианского учения о троичности, которое отличается от католического филиокве так же, как «ли­кующее умозрение колокольного звона от сдавленной самоут­вержденности органа, как простота и умная наивность византий­ского купола от мистических капризов готики, как умиленное видение иконного лика от нескромного осязания и зрительного взвешивания статуи» (с

ская философия стала альфой и омегой мировидения, единствен­ным способом освоения мира и получения истины, истолкования сущности общества и человека. Но ее становление, завершенное к середине 30-х годов, заняло более 10 лет и протекало в борьбе против инакомыслия. К началу 30-х годов была вытеснена память о носителях русского идеализма, высланных из софских пароходах и с помощью иных способов насильственного перемещения (в том числе заключения в ГУЛАГе); были прекра­щены издания их работ и публикация новейших переводных книг по философии. Террор, направленный против духовенства, не ос­лабевал почти до второй половины 30-х годов: служители воинст­вующего материализма и неистовые минуту не теряли бдительности. В то же время «реальные полити­ки», строившие новое государство, понимали ненормальность ду­ховного вакуума внутри страны, народ которой потерял свою идентичность, утратив веру в Бога, царя и Отечество. Необходимо было также преодолеть духовное одиночество в мире, который строители нового порядка собирались «разрушить Но пока еще речь шла о выживании и политической легитимации нового строя, а потому необходимо было обосновать историче­скую неизбежность социализма. Классическая западноевропейская философия, породившая в урочный час своего историзма в рабо­чем движении идеи не только гражданского равенства и личной свободы, но и социальной справедливости, наиболее последова­тельно воплощенной в теории К. Маркса, создавала возможность обосновать данную теорию как высшее достижение человеческого духа. И в самом деле – в столь мощном радикальном движении, какое явила Россия в революции и гражданской войне (с такими жертвами и революционными преобразованиями), казалось, что «иного не дано» и что прозвонили по мировому капитализму последние колокола истории.