Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вершина конфликтологической мысли раннего Нового времени (использование текстов И. В. Гёте в преподавании конфликтологии). Монография
.pdf
51
социалисты уже установили полный контроль над культурой):
«Избранное общество наблюдало, как толстяк с треском похлопал по
плечу директора и с хрюкающим смешком спросил:
– Ну как дела, Мефисто?
С эстетической точки зрения ситуация была выгодна
для Хефгена: рядом со слишком уж крупной четой он казался
стройным, а рядом с подвижным, но уродливым карлом – шефом
рекламы – высоким и статным. Впрочем, и лицо его, как оно ни было
бледно и мрачно, все же являло собой отрадный контраст с теми тремя
лицами, которые его окружали: впалые виски и сильный подбородок
все же выдавали лицо человека, жившего и страдавшего. Лицо же его
мясистого покровителя было разбухшей свиной маской, мордочка
инженю – маской воплощенной глупости, а у руководителя
пропаганды была просто перекошенная рожа.
Инженю сказала, метнув задушевный взгляд в директора,
к которому питала тайное – однако же и не слишком тайное –
расположение:
– Я вам ведь еще не говорила, Хендрик, в каком я восторге от
вашего Гамлета!»1.
Прежде чем актер вызвал восторг у власть имущих, ему
пришлось претерпеть длительную эволюцию. До прихода националсоциалистов к власти его обуревал настоящий творческий поиск. Суть
образа, сотворенного гением Гёте, – вот что его по-настоящему
волновало. Искренность поиска и давала блестящие результаты: успех
у публики и удовлетворение самого исполнителя главной роли:
«…какого дня ждать Хендрику Хефгену? Он ждет только новой роли.
В сезоне 1932/33 года это будет роль Мефистофеля. Хендрик
сыграет его в новой постановке "Фауста", которую Государственный
театр ставит к столетию со дня смерти Гёте.
Мефистофель, "странный сын хаоса", – великая роль артиста
Хефгена, – ни в одну другую роль он не вкладывал столько пыла.
Мефистофель должен стать его шедевром. Уже сама маска его
сенсационна: Хефген делает из князя тьмы плута, именно того плута,
каким царь небес в беспредельной благости своей видит это
воплощение зла, временами даже удостаивая его своим обществом,
1
Манн К. Мефистофель. История одной карьеры. СПб.: Азбука, 2000.
С. 23–24.
52
поскольку из всех духов отрицанья он "всех менее ему в тягость…"
Он играет его трагическим клоуном, дьявольским Пьеро. Наголо
выбритый череп напудрен добела, как и лицо; брови гротескно
вытянуты вверх, кроваво-красный рот застыл в улыбке. Промежуток
между глазами и искусственно приподнятыми бровями выкрашен в
самые разные цвета. Какой простор специалистам в косметике!
Неслыханные новшества грима! Все цвета радуги смешаны на веках
Мефисто и на дугах под бровями: черное переходит в красное,
красное в оранжевое, фиолетовое и голубое; тут же и серебряные
точки, и умно, продуманно нанесено немного золота. Волнующий
пейзаж красок над соблазнительными драгоценными камнями –
глазами сатаны!
С грацией танцовщика скользит Хендрик Мефисто в черном
шелковом, тесно облегающем костюме по сцене, легко и точно,
приводя в замешательство, обольщая; с кроваво размалеванных,
вечно улыбающихся уст слетают каверзные двусмыслицы,
рискованные остроты. Кто же усомнится в том, что наводящий жуть
элегантный весельчак способен превратиться в пуделя, выбить
из дерева винную струю, парить по воздуху, расстелив плащ, – была б
у него только охота? Этот Мефисто способен на все! Все в зале
чувствуют: он силен – сильнее самого ГОСПОДА БОГА, "с которым
он ладит" и к которому обращается с насмешливой куртуазностью.
Разве у него недостаточно причин смотреть на него сверху вниз?
Он куда остроумней, куда образованнее и, во всяком случае, куда
несчастней, чем тот, – может быть, он сильней именно потому, что он
несчастный. Неисчерпаемый оптимизм великого старика,
заставляющего ангелов состязаться в стихотворных хвалах ему
самому и его творенью, и болезненное добродушие отца вселенной
производят впечатление наивности, если не старческого маразма,
рядом с жуткой меланхолией, ледяной печалью, к которой ставший
сатаной любимец господа, проклятый и погибший, вдруг переходит
от самой сомнительной веселости. Мороз подирает по коже публику,
сидящую в зрительном зале Берлинского Государственного театра,
когда из ярко размалеванного рта Хефгена – Мефистофеля летят
слова:
…Ничего не надо.
Нет в мире вещи, стоящей пощады.
Творенье не годится никуда.
53
Он уже не движется, этот чересчур проворный арлекин.
Он стоит неподвижно. Что это? Страданье? Под пестрью грима –
глубокий безутешный взор. Пусть ангелы ликуют вокруг трона
господня – они совсем не знают людей. Черт знает людей, он
посвящен в их злые тайны, и – ах! – боль за них сковывает его члены,
и на лице его застывает маска отчаяния»1.
А как же Мефистофель Гёте, демон Хефгена превратился
в национал-социалистического дьявола? Процесс перерождения был
незаметен и даже приятен для его участника: «Артист Хефген
принимал участие в приватной жизни богов. Когда вечером после
спектакля он сидел у Лотты в ее прекрасных покоях возле Тиргартена
и играл с ней в шахматы или в карты, случалось, вдруг входил
премьер-министр. Ну не добряк ли? И разве видно по нему, какие
страшные дела он совершил сегодня и какие запланировал на завтра?
Он шутил с Лоттой, выпивал стаканчик красного вина, вытягивал
огромные ноги и беседовал с Хефгеном о серьезных вещах, большей
частью о Мефистофеле.
– Я только благодаря вам правильно понял этого типа, –
говорил генерал. – Вот это парень! И разве во всех нас не сидит его
частица? Я имею в виду: разве в каждом истинном немце нет
частички Мефистофеля, частицы плута и злодея? Если бы в нас была
только одна фаустовская душа, далеко ль бы мы с ней ушли? Такое
было бы на руку нашим многочисленным врагам! Нет, нет, Мефисто –
это тоже немецкий национальный герой. Только людям об этом
нельзя говорить, – заключал министр авиации, с наслаждением
хрюкая»2.
Власть предпринимала меры, чтобы эволюция творческих
личностей шла в нужном ей направлении. Административный ресурс
был весьма эффективным инструментом: «Конечно, театр был
гарантирован от проникновения евреев – будь то рабочие сцены,
помощники режиссера или швейцары, не говоря уж о звездах.
Конечно же, о постановке новой пьесы не могло быть и речи прежде,
чем проверялась безупречность родословной автора вплоть
до четвертого и пятого колена. Пьесы, где можно было заподозрить
взгляды, которые могли быть восприняты как предосудительные, –
о таких пьесах, конечно, и речь не шла. Составить репертуар было
1
Манн К. Мефистофель. История одной карьеры. С. 209–211.
2
Там же. С. 260–261.
54
нелегко. Ведь и на классиков нельзя положиться. В Гамбурге на "Дон
Карлосе"1 раздались демонстративные, почти бунтарские аплодисменты, когда маркиз Поза потребовал от короля Филиппа "свободы
мысли". В Мюнхене быстро распродали билеты на новую постановку
"Разбойников", но правительство тут же запретило пьесу: юношеское
произведение Шиллера прозвучало как актуальная революционная
драма и вызвало восторг. Директор Хефген не решался ставить
ни «Карлоса» ни «Разбойников», хотя и мечтал сыграть и маркиза
Позу и Франца Моора. Почти все современные пьесы, до января
1933 года стоявшие в репертуаре взыскательного немецкого театра, –
ранние, полные энергии произведения Гергарта Гауптмана, драмы
Ведекинда, Стриндберга, Георга Кайзера, Штернгейма –
с возмущением отвергались из-за их разлагающего "большевистского" духа. Директор Хефген не мог предложить к постановке
ни одной из них. Молодые драматурги из талантливых почти все без
исключения эмигрировали, а если жили в Германии, то не иначе как
на положении ссыльных. Что же мог ставить директор Хефген в
своих распрекрасных театрах? Национал-социалистские писатели –
бойкие мальчики в черных или коричневых мундирах – писали вещи,
от которых каждый, кто хоть немного разбирался в драматургии,
с ужасом отворачивался. Директор Хефген делал заказы тем
из воинствующих парней, в ком замечал хоть искорку способностей.
Он велел выплатить по две тысячи марок авансом пятерым таким
фруктам, чтобы получить, наконец, пьесу. Но результаты оказались
плачевными. Ему принесли патриотические трагедии на уровне
сочинений истеричных гимназисток.
– Н-да, в этой Германии трудно поставить что-нибудь хоть
мало-мальски пристойное, – говорил Хендрик в кругу интимных
друзей, с выражением отвращения подпирая руками бледное, усталое
лицо.
Ситуация сложилась трудная, но директор Хефген был ловок.
Современных комедий не было. И он находил старые фарсы. Успех
был громкий. Месяцами он имел полные сборы на какой-нибудь
запыленной французской комедии. Он сам играл главную роль,
показывался публике в чудесно скроенном костюме стиля рококо.
Его на диво загримированное лицо с черной мушкой на подбородке
1
«Дон Карлос» и «Разбойники» – одни из самых известных
вольнолюбивых пьес друга Гёте Фридриха Шиллера.
55
выглядело столь пикантно, что все дамочки в партере хихикали от
наслаждения, словно их щекотали, его жесты были столь окрыленны,
речь столь вдохновенна, что славный этот фарс, над которым
смеялись еще наши бабушки, казался блистательно современным.
Шиллер со своими вечными призывами к свободе был на подозрении,
и директор предпочитал Шекспира, которого влиятельная пресса
объявила великим германцем, так сказать, народным героем»1.
Поразительным образом англичанин Шекспир стал
альтернативой вольнодумцу немцу Шиллеру. Хендрик Хефген,
конечно, ощущал противоестественность такой замены. Однако для
самосохранения в тоталитарной структуре ему приходилось
перешагивать через свои негативные эмоции: «Так как он себя
чувствовал неуверенно и по-настоящему не проник в образ Гамлета,
ему приходилось экспериментировать. С нервозным напряжением он
изобретал нюансы, маленькие неожиданные эффекты, но между ними
не было внутренней связи. Он решил акцентировать мужские,
энергичные черты датского принца.
– Гамлет не слабовольный человек, – объяснял он коллегам
и режиссеру.
Он и в беседах с журналистами высказывался в том же духе.
– Менее всего он женствен, целые поколения актеров
совершали ошибку, настаивая на его женственности. Его меланхолия – не пустой сплин, она имеет реальные причины. Принц прежде
всего мстит за отца. Он человек эпохи Ренессанса, очень аристократичный, не лишенный цинизма. Для меня самое важное – освободить
его от жалостливых, плаксивых черт, которыми наградило его
традиционное толкование. <…>
Хендрик Хефген сделал из Гамлета прусского лейтенанта
с неврастеническими чертами. Акценты, которыми он пытался
прикрыть выхолощенность своей игры, были необузданны, резки,
лишены чувства меры, крикливы. Он вытягивался, например,
по стойке смирно, чтобы через миг с грохотом упасть в обморок.
Вместо того чтобы жаловаться, сетовать, он кричал, бушевал. У него
был пронзительный смех, он все время дергался. Глубокой
и таинственной меланхолии, свойственной его Мефисто, той
ненамеренной, несыгранной меланхолии, созданной по загадочным,
им самим неосознанным законам, не было у Гамлета. Большие
1
Манн К. Мефистофель. История одной карьеры. С. 313–314.
56
монологи он преподносил с образцовым уменьем. Но он их только
"преподносил". В его жалобе:
О, если б ты, моя тугая плоть,
Могла растаять, сгинуть, испариться! –
не было ни музыки, ни твердости, не было красоты, отчаяния; не
чувствовалось того пережитого и выстраданного, что предшествовало
этим словам, родило их, ни чувство, ни познание не облагораживали
его речи; она оставалась кокетливой жалобой, в ней ясно звучало
желание нравиться. <…>
Тем не менее премьера "Гамлета" имела бурный успех.
Для современной берлинской публики главным достоинством актера
были не чистота и сила исполнительского мастерства, а близость
с властью. Впрочем, вся постановка была рассчитана на то, чтобы
произвести впечатление на сидевших в партере высоких военных
чинов, кровожадных профессоров, а также на их не менее
воинственно настроенных подруг. Режиссер грубо и демонстративно
подчеркнул северный характер шекспировской трагедии»1.
Казалось бы, в конце романа актера, умеющего ставить парус
по ветру, ожидал триумф: «Премьер-министр, сверкающий пурпуром,
золотом и серебром, и его Лотта, мягко сияющая лазурным взором
и нарядом, стояли рядышком в своей ложе и рьяно аплодировали.
То был знак примирения всемогущего со своим придворным шутом.
Мефистофель – Хендрик воспринял его с благодарностью.
Прекрасный и бледный в своем костюме Гамлета, он отвешивал
глубокие поклоны высокой чете. "Лотта снова в меня втюрилась", –
думал он, прижимая правую руку к сердцу жестом, свидетельствовавшим о полном изнеможении и, однако же, красиво
закругленным. Его большой, с особой тщательностью
загримированный темно-красный рот изобразил взволнованную
улыбку; под круглыми, черными дугами бровей сверкали
обольстительные, сладкие и холодные огни; впалые страдальческие
виски облагораживали лицо и придавали трогательность его
злодейскому обаянью. Госпожа генеральша авиации взмахнула
шелковым платочком того же лазоревого цвета, что и ее платье.
Генерал оскалился. "Я снова вошел в милость", – облегченно подумал
Гамлет»2. Ознакомив студентов с данным фрагментом, желательно
1
Манн К. Мефистофель. История одной карьеры. С. 357–358.
2
Там же. С. 360–361.
57
продемонстрировать им заключительные кадры из фильма Иштвана
Сабо. Они покажут, что радость актера-приспособленца была
преждевременной.
Клаус Манн (1906–1949) был старшим сыном всемирно-
известного писателя Томаса Манна (1875–1955). Сам этот факт
позволяет порассуждать со студентами о преемственности поколений,
об относительности утверждения: «На детях гениев природа
отдыхает». Семья Маннов (в том числе старший брат Томаса –
известный писатель Генрих, 1871–1950) внесла значительный вклад
в мировую литературу и вспомнить о ней можно на предметах
«Семейные конфликты», «Педагогическая конфликтология» и МКиК.
Полученная Томасом Манном в 1929 году Нобелевская премия
по литературе позволяет обсудить функционирование международных
институтов на предмете ВвИиТИКиПМ.
Вклад семьи Маннов в мировую литературу грандиозен1, но
в данной монографии есть возможность остановиться только
на произведениях, имеющих прямое отношение к Гёте.
Во второй половине 30-х годов прошлого века из-под пера
Томаса Манна выходит грустный, ностальгический, мастерски
исполненный текст. Фактически поэма в прозе. Занимательного
сюжета, лихо закрученной интриги нет. Только что отшумели
наполеоновские войны. Едва-едва на Венском конгрессе переделили
мир великие державы. Погожий сентябрьский день 1816 года служит
началом романа. Почти три с половиной сотни страниц текста и более
полутора десятка страниц комментариев2. Роман о героях
произведения, с которого началась слава Гёте. Трагической истории
о Вертере уже четыре с лишним десятка лет. Трогательная встреча
двух бессмертных персонажей мировой литературы, печальное
пересечение путей двух очень немолодых людей. Эмоционально
ситуация бесконечно далека от личного опыта юных конфликтологов.
Волнения увядающей дамы, некогда отвергшей молодого сумасброда
во имя стабильного, основательного семейного быта, большинство
студентов оставят равнодушными. Однако тем, кто планирует найти
себя в социальной работе, в том числе с представителями старшего
поколения, полезно будет не только по учебникам изучать психологию
1
Кроме Клауса у Томаса были еще дети – Голо и Эрика – также
внесшие определнный вклад в развитие изящной словесности.
2
В русском переводе в книге стандартного формата.
58
людей в возрасте. Взгляд будущих социальных работников может
остановиться на чеканной формулировке Гёте: «…там, где настоящее
приобретает облик обновленного прошедшего, в многозначительной
чреде явлений посещает нас и неомоложенное прошлое с поблекшими
эмблемами, с дрожащей головой – трогательным свидетельством его
подвластности времени»1. Кто знает, может быть, эти или другие
строки диалога Гёте с его былой возлюбленной будут обсуждены
с клиентами.
Более современно звучит второй гётевский роман Томаса
Манна – «Доктор Фаустус». Он вышел вскоре после окончания Второй
мировой войны и стремился осмыслить причину катастрофы Германии
и всего мира. Персонаж, от имени которого идет речь в романе,
признается: «Когда я приступил к записи своих воспоминаний,
к биографии Адриана Леверкюна, не было ни малейшей надежды на то,
что она увидит свет, и не только из-за автора, но и из-за причастности
к искусству ее героя. Нынче, когда государство-чудовище, державшее
в своих щупальцах больше, чем целую часть света, отпировало свои
кровавые пиры, когда его матадоры приказывают своим лейб-медикам
дать им яду, а потом облить тела бензином и поджечь, дабы ничего,
ничего от них не осталось, – нынче, повторяю, можно надеяться
на обнародование моего труда, моего служения. Но Германия по вине
этих негодяев безнадежно разрушена, и вряд ли в ближайшем будущем
она станет способна на культурную активность, будь то всего-навсего
издание книги»2.
К счастью, персонаж романа ошибся. «Доктор Фаустус» был
опубликован и в Германии, и в России, и по всему миру.
В аллегорической форме в нем представлен путь интеллигенции,
поступающей на службу преступной, но всемогущей власти.
Талантливый композитор Адриан Леверкюн продает свою душу
дьяволу. Но если его далекий прообраз – гётевский Фауст – умирает со
словами о свободе и тем самым спасает свою душу, то конец
приспособленца Леверкюна ужасен. Его предсмертная речь – вопль
тотального морального краха: «– Итак, сатана верен был своему слову
двадцать четыре года; ныне все завершено, убийца и распутник,
1
Манн Т. Лотта в Веймаре. В кн.: Новеллы. Лотта в Веймаре. М.:
Правда, 1986. С. 533.
2
Манн Т. Доктор Фаустус: Жизнь немецкого композитора Адриана
Леверкюна, рассказанная его другом. М.: Республика, 1993. С. 408.
59
я закончил свое творение, и, может быть, из милосердия будет
хорошим сотворенное во зле, не знаю. Может быть, Господь зачтет
мне то, что я искал трудного, не жалел себя, может быть – может быть,
за меня станет говорить то, что я трудился в поте лица своего,
упорствовал и все завершил, – не знаю и надеяться не смею. Столь
велик мой грех, что не заслуживает прощения, а я еще приумножил
его умствованием, размышлениями о том, что растленное неверие в
милость и прощение Господне прельстят Всеблагого, хоть и знал, что
дерзостный мой расчет делает пощаду немыслимой. Но из этого
изойдя, я пошел дальше в домыслах своих и надумал, что этот низкий
умысел должен принудить Господа проявить свою бесконечную
благость. Итак, вступил я в нечестивое состязание со Всеблагим на
небеси, что неисчерпаемее: милость Его или мое умствование, –
теперь вы знаете, что я проклят и нет мне пощады, ибо я наперед
отмел ее своим умствованием. Но истекло время, которое я некогда
купил ценой своей души, и перед концом я созвал вас, добрые братья и
сестры, не желая скрывать от вас мою духовную смерть»1.
Рассмотрев литературные шедевры, посвященные Гёте,
логично перейти к культуре страны, в которой именно литература
играет ведущую роль.
Гёте и Россия
В предыдущих частях трилогии читатель знакомился
соответственно со Вселенной Гомера и со Вселенной Шекспира.
Величайшее влияние обоих гениев на духовное развитие человечества
было обрисовано широкими мазками цветов различных этносов.
От подобной «справедливости» в данной монографии пришлось отказаться по соображениям элементарной практичности. Немецкий
сектор Вселенной Гёте уже был намечен на предыдущих страницах,
к нему предполагается вернуться и во всех трех последующих главах.
А русский сектор вообще-то безразмерен. Ему будет мало и половины
главы, и целой монографии, и многотомника.
Сама постановка вопроса – сузить поле исследования всего
до одного национального фрагмента всемирной интеллектуальной
вселенной – чревата односторонними выводами. Преподавателю имеет
смыл удерживать в памяти и стараться донести до студентов весьма
1
Манн Т. Доктор Фаустус. С. 406–407.
60
простую экстраполяцию: если в России мы говорим о величайшей
значимости творчества Гёте для нашей Родины, то и другие народы
имеют основание признать его влияние на их французскую
(английскую и др.) духовность.
Однако, данная монография предназначена для конфликтологов
России. В расчете на них и подбиралась информация. Перефразируя
немодного ныне немецкого мыслителя Фридриха Энгельса, если бы
Гёте не существовало, то развитие российской культуры приобрело бы
другой характер. Каждый из четырех веков диалога Гёте и России
конфликтен по самым разным параметрам.
Рассмотрение XVIII века следует начать с трагической фигуры
Михаила Васильевича Сушкова (1775–1792). Он прямо назвал свое
произведение «Российский Вертер», хотя и снабдил его излишне
скромным подзаголовком «Полусправедливая повесть»1. На самом
деле он оказался куда последовательнее своего немецкого
вдохновителя. И. В. Гёте свою несчастную любовь выплеснул
в блестящую повесть и пошел творить новые литературные шедевры.
М. В. Сушков же покончил с собой. Правда, в отличие от Вертера,
он не застрелился, а повесился. Но столь же эффективно – достиг
искомого результата.
Очень по-современному поступил наш земляк Гавриил
Петрович Каменев (1772–1803), уложивший сюжет девяноста пяти
страниц повести Гёте2 в четырехстраничный рассказ «Инна»3.
Но не только литературная Россия жадно внимала плодам пера
юного Гёте. Сами молодые штюрмеры заглядывали далеко на Восток
Европы. Совсем юный Фридрих Шиллер4, выпуская свою знаменитую
«Антологию на 1782 год», укажет в качестве места издательства
российский город Тобольск.
1
Сушков М. В. Российский Вертер. Полусправедливая повесть /
Ландшафт моих воображений. Страницы прозы русского сентиментализма. М.: Современник, 1990. С. 110–130.
2
Гёте И. В. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6. С. 7–102.
3
Каменев Г. П. Инна / Ландшафт моих воображений. Страницы прозы
русского сентиментализма. М.: Современник, 1990. С. 201–204.
4
Фридриху Шиллеру было тогда около двадцати трех лет, то есть по
возрасту он был сверстником большинства нынешних дипломниковконфликтологов.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]