Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вершина конфликтологической мысли раннего Нового времени (использование текстов И. В. Гёте в преподавании конфликтологии). Монография
.pdf
171
знающим, в своей тупости и глухоте, ни откуда мы, ни куда мы идем.
Поэтому мы, вероятно, и миримся с тем, что вверяем случаю свои
старания, – ведь имеет же пастор повод, когда дела совсем плохи,
поминать своих богов и связывать грехи своего прихода с
природными явлениями»1.
Данную характеристику труда земледельца и ремесленника
можно оценить двояко:
1) снобизм горожанина, необоснованная негативная оценка
сельскохозяйственного труда;
2) справедливая высокая оценка носителей экономического и
социального прогресса – горожан, которые в будущем станут
носителями промышленной революции, поведут Швейцарию и
Германию из традиционного, доиндустриального общества в общество
индустриальное.
Иллюстрацией к теме «Социальная дифференциация» может
послужить одно из писем Вертера: «Простые люди нашего городка
уже знают и любят меня, в особенности дети. Я сделал печальное
открытие. Вначале, когда я подходил к ним и приветливо
расспрашивал о том о сем, многие думали, будто я хочу посмеяться
над ними, и довольно грубо отмахивались от меня. Но я не унывал,
только еще живее чувствовал, как справедливо одно давнее мое
наблюдение: люди с определенным положением в свете всегда будут
чуждаться простонародья, словно боясь унизить себя близостью к
нему; а еще встречаются такие легкомысленные и злые озорники,
которые для вида снисходят до бедного люда, чтобы только сильнее
чваниться перед ним.
Я отлично знаю, что мы неравны и не можем быть равными;
однако я утверждаю, что тот, кто считает нужным сторониться так
называемой черни из страха уронить свое достоинство, заслуживает не
меньшей хулы, чем трус, который прячется от врага, боясь потерпеть
поражение»2.
Впрочем, через некоторое время Вертеру пришлось ощутить
проблему сословного неравенства: «Больше всего бесят меня
пресловутые общественные отношения. Я сам не хуже других знаю,
как важно различие сословий, как много выгод приносит оно мне
самому; пусть только оно не служит мне препятствием, когда на моем
1
Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6. С. 110–111.
2
Там же. С. 11.
172
пути встречается хоть немножко радости, хоть искра счастья. Недавно
я познакомился на прогулке с некоей девицей фон Б., милым
созданием, сохранившим много естественности в этом чопорном
кругу. Мы разговорились и понравились друг другу, а на прощание я
попросил разрешения посетить ее. Она так чистосердечно дала его,
что я едва дождался подходящего случая отправиться к ней. Она не
живет здесь постоянно, а только гостит у тетки. Старуха с первого
взгляда не понравилась мне. Я оказывал ей всяческое внимание, в
разговоре обращался преимущественно к ней, и уже спустя полчаса
мне было ясно то, в чем позднее призналась и сама девица, а именно:
что милейшая тетушка, не имея в преклонных своих годах ни
порядочного состояния, ни ума, не имея никакой опоры, кроме
внушительного ряда предков, отгородилась, точно стеной, своим
аристократизмом и не знает иной услады, как взирать с высоты своего
величия поверх бюргерских голов»1.
Вертер очень противоречиво оценивал явления «социальных
перегородок» и «социальной мобильности». Буквально через две
недели после возмущения неравенством он разразился гневной
филиппикой в адрес тех, кого не устраивал их нынешний социальный
статус: «Что это за люди, у которых все в жизни основано на этикете и
целыми годами все помыслы и стремления направлены к тому, чтобы
подняться на одну ступень выше! Можно подумать, что у них нет
других занятий: наоборот, работы накапливается вороха, именно
потому, что мелкие дрязги задерживают выполнение крупных дел.
На прошлой неделе во время катания на санях вышла ссора, и все
удовольствие было испорчено.
Глупцы, как они не видят, что место не имеет значения и тот,
кто сидит на первом месте, редко играет первую роль! Разве мало
королей, которыми управляет их министр, мало министров, которыми
управляет их секретарь? И кого считать первым? Того, по-моему, кто
насквозь видит других и обладает достаточной властью или достаточно хитер, чтобы употребить их силы и страсти на осуществление
своих замыслов»2.
Данные высказывания свидетельствуют не только о порочности социальных отношений в Германии в конце XVIII века, но и
о значительных психологических проблемах самого Вертера. Поэтому
1
Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6. С. 53–54.
2
Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6. С. 54.
173
два предыдущих взаимопротиворечивых высказывания героя можно
поставить на обсуждение в дисциплине «Психология конфликта».
Если Вертер был создан юным Гёте и отражал черты
юношеской пылкости, то в зрелом возрасте автором был представлен
персонаж менее импульсивный, способный более дифференцированно
подойти к анализу социальной структуры. Вильгельм Мейстер дает
социальным отношениям Германии конца XVIII века более
взвешенную оценку: «Будь я дворянин, спор наш быстро бы
разрешился, но раз я всего лишь бюргер, мне надо избрать свой
собственный путь, пойми ты меня. Не знаю, как в других странах, но в
Германии только дворянину доступно некое всестороннее, я сказал
бы, всецело личное развитие. Бюргер может приобрести заслуги и в
лучшем случае образовать свой ум; но личность свою он утрачивает,
как бы он ни исхищрялся. Дворянину, поскольку он общается со
знатнейшими вельможами, вменено в обязанность самому усвоить
вельможные манеры, а так как перед ним распахнуты все двери,
манеры эти входят у него в плоть и кровь, а так как осанка и вся его
персона отличают его при дворе и в армии, то не мудрено, что он
кичится ими и не скрывает этого. Своего рода величавая грация в
обыденных делах, беспечное изящество в делах серьезных и важных
вполне пристали ему, показывая, что он нигде и никогда не теряет
равновесия. Он – лицо общественное, и чем лучше выработаны его
жесты, чем звучнее голос, чем ровнее и рассчитаннее все его
поведение, тем совершеннее он сам. Если же он одинаков с высшими
и с низшими, с друзьями и родными, то упрекнуть его не в чем и
желать, чтобы он был другим, не приходится. Пускай он холоден, зато
рассудителен; пускай неискрен, зато умен. Раз в любую минуту жизни
он способен владеть собой, значит, больше от него нечего и требовать,
а все прочие способности, талант, богатство только лишь добавления.
Теперь вообрази себе бюргера, который посмел бы хоть
отчасти претендовать на подобные преимущества; он всенепременно
потерпит неудачу и будет тем несчастнее, чем больше оснований и
тяготения к такого рода отличиям заложено в его натуре.
Если дворянин в обыденной жизни не знает себе преград, если
из него можно сделать государя или фигуру государеподобную, то он
повсюду со спокойной уверенностью может предстать перед теми, кто
равен ему, он может повсюду выдвигаться вперед, меж тем как
бюргеру более всего приличествует ясное и молчаливое сознание
поставленных ему пределов. Он не смеет спрашивать: "Кто ты есть? " –
174
только: "Что у тебя есть? Какие знания, какие способности, велико ли
твое состояние?" Дворянин лично, своей персоной, являет все, бюргер
же своей личностью не являет и не должен являть ничего. Первый
может и должен чем-то казаться, второй должен только быть, а то, чем
он хочет казаться, получается смешным и пошлым. Первый должен
вершить и действовать, второй – выполнять и производить; дабы стать
на что-то годным, он должен развивать в себе отдельные способности,
и уже заранее предрешено, что в самом его существе нет и не может
быть гармонии, ибо, желая стать годным на что-то одно, он вынужден
пожертвовать всем остальным.
Виной в этом разделении не гордыня дворян и не покорство
бюргеров, а единственно лишь общественный строй; для меня не так
уж важно, что и когда может тут измениться; при настоящем
положении вещей мне впору подумать о себе, о том, как спасти себя и
достичь того, что для меня – неистребимая потребность»1.
Идеализацию пожилым человеком социальных отношений
эпохи его юности можно показать на примере воспоминаний самого
Гёте: «Умиротворенное состояние немецкого отечества, в котором уже
более ста лет пребывал и мой родной город, несмотря на войны и
потрясения, позволило ему полностью сохранить свой облик.
Мирному его духу способствовало то, что от самого верха и до низа,
от императора до еврея, многоступенчатая сословная лестница,
казалось, не разделяла, а, напротив, объединяла людей. Если короли и
подчинялись императору, то право избрания, за ними закрепившееся, а
также завоеванные и утвержденные привилегии вполне это уравновешивали. К тому же высшая знать теперь стояла в одном ряду с
королями и в сознании своих преимуществ могла почитать себя
равной им, а в известном смысле даже стоящей выше, поскольку
духовные курфюрсты, как отпрыски высшей иерархии, занимали
первенствующее и незыблемое положение.
Если принять во внимание чрезвычайные выгоды, которыми,
помимо всего прочего, старинные роды пользовались в епископствах,
рыцарских орденах, в духовных коллегиях, во всевозможных
обществах и братствах, то нетрудно будет себе представить, что это
множество знатных людей, чувствовавших себя одновременно и субординированными, и уравненными в правах, проживало свою жизнь
в величайшем довольстве, предаваясь упорядоченной мирской
1
Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 7. С. 237–238.
175
деятельности и без особого труда подготовляя столь же беспечное и
обеспеченное существование для своих потомков. Этот класс был не
лишен и умственной культуры, ибо уже целое столетие высшее
военное и гражданское образование считалось необходимым в
знатных и дипломатических кругах, не говоря уже о том, что
литература и философия становились властительницами умов и
возводили их на высоту, едва ли даже соответствовавшую
современному положению вещей.
В Германии никому еще не приходило в голову завидовать
этой огромной привилегированной массе или посягать на ее
преимущества. Среднее сословие, невозбранно занимаясь торговлей и
науками, да еще родственной этим занятиям техникой, вскоре стало
весьма значительным противовесом знати; свободные и полусвободные города тем более поощряли эту деятельность, и люди
занимались ею в спокойствии и довольстве. Тот, кто умножал свое
богатство и расширял круг знаний, прежде всего в юриспруденции и в
государственных делах, повсюду обеспечивал себе влияние. Недаром
в высших имперских судах против дворянской скамьи ставили скамью
для ученых. Более широкие горизонты, открывавшиеся первым,
прекрасно сочетались с проникновенными знаниями вторых; и вне
стен суда это никакого соперничества не порождало. Знать была
уверена в своих недостижимых, освященных временем привилегиях,
бюргер же считал ниже своего достоинства стремиться к видимости
таковых путем приставки "фон" к своей фамилии. Купцу и технику
приходилось немало трудиться, чтобы как-то конкурировать с более
развитыми странами. Если не задерживаться на обычных и будничных
отклонениях, то можно смело сказать, что то было время чистых
устремлений, ранее неведомых и недолго просуществовавших в силу
обострившихся внутренних и внешних противоречий.
В ту пору мое положение относительно высших сословий было
вполне благоприятным. Если в "Вертере" и говорилось с
нетерпеливым негодованием об оскорбительных недоразумениях,
возникавших на рубеже двух сословий, то это вязалось со страстным
тоном всей книги, и каждому было ясно, что автор не призывает своих
сограждан к прямому непокорству»1.
Диалектику горизонтальной и социальной мобильности
отразил Гёте при общении с Эккерманом 3 мая 1827 года: «– Меня не
1
Гёте И. В. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 3. С. 598–599.
176
удивляет, – сказал я [Эккерман], – что можно смолоду создавать
значительные произведения, подобно Мериме, отлично писавшему
уже в двадцать лет, но как в такие года достигнуть широты кругозора
и глубины взглядов, потребной для столь зрелых суждений, – это для
меня загадка.
– Вам, на вашей равнине, – отвечал Гёте, – такое давалось
нелегко, да и нам, жителям средней Германии, приходится дорогой
ценой приобретать даже малую толику мудрости. Ибо, по существу,
все мы ведем обособленную, убогую жизнь! Собственный наш народ
не очень-то щедро одаряет нас культурой, вдобавок наши умные и
талантливые люди рассеяны по всей стране.
Один засел в Вене, другой – в Берлине, один живет в
Кенигсберге, другой – в Бонне или Дюссельдорфе, – пятьдесят, а то и
сто миль разделяют их, так что личное общение, устный обмен
мнениями становятся возможными лишь в редчайших случаях. А
сколь много это значит, я убеждаюсь всякий раз, когда такие люди,
как Александр Гумбольдт, например, бывают проездом в Веймаре и я
за один день приобретаю множество необходимых мне знаний и за эти
часы продвигаюсь дальше по своему пути, чем за годы одиночества.
А теперь представьте себе Париж, город, где лучшие люди
великой страны в ежедневном общении, в постоянной борьбе и
соревновании поучают друг друга, действенно способствуют
взаимному развитию, где все лучшее, что есть на земле, как в царстве
природы, так и в искусстве, постоянно открыто для обозрения.
Представьте себе эту «столицу мира», где любой мост, любая площадь
служат воспоминанием о великом прошлом, где на любом углу
разыгрывались события мировой истории. При этом вам должен
представляться Париж не глухих и седых времен, но Париж
девятнадцатого столетия, в котором уже трем поколениям благодаря
Мольеру, Дидро, Вольтеру и им подобным даровано такое духовное
богатство, какого на всей земле не сыщешь сосредоточенным в одном
месте, – и вы поймете, почему умный Ампер, выросший среди этого
богатства, на двадцать четвертом году жизни уже стал тем, кто он
есть.
– Вы сейчас сказали, – продолжал Гёте, – будто вас не
удивляет, что Мериме в двадцать лет создавал превосходные
произведения. Я с вами не спорю и сам считаю, что создать в юном
возрасте отличное произведение искусства куда легче, чем высказать
дельное и глубокомысленное суждение. Впрочем, в Германии нельзя
177
надеяться, что юноша таких лет, как Мериме, сможет создать нечто не
менее зрелое, чем пьесы "Театра Клары Газуль". Конечно, Шиллер
был очень молод, когда писал своих "Разбойников", "Коварство и
любовь", "Фиеско". Но если говорить откровенно, эти пьесы
свидетельствуют скорее о необычайном таланте автора, чем о его
художественной зрелости. И виноват тут не Шиллер, а культурный
уровень его нации и те огромные трудности, с которыми мы все
сталкиваемся, пробираясь своим одиноким путем.
Теперь возьмем Беранже. Выходец из нуждающейся семьи,
сын бедняка-портного, затем бедный ученик в типографии, далее –
мелкий служащий в какой-то конторе, он никогда толком не учился,
никогда не был студентом, и тем не менее его песни исполнены
подлинной образованности, необычайной грации, остроумия,
тончайшей иронии и такого художественного совершенства, такого
мастерского обхождения с языком, что поражают не только Францию,
но и всю образованную Европу.
А попробуйте-ка себе представить Беранже, родившегося и
выросшего не в Париже, но сыном бедного портного из Иены или
Веймара, который кое-как продолжает свой убогий жизненный путь в
этих городках, и поразмыслите над тем, какие плоды может принести
дерево, возросшее в такой атмосфере и на такой почве»1.
Социальные отношения можно представить на примере города,
с которым была связана большая часть жизни Гёте: «В 70-е годы
население города Веймара составляло немногим более шести тысяч
жителей. На 1801 год оно составляло 7499 человек. В 1829 году
достигло круглой цифры – 10000. 729 домов было там в 1762 году, в
1830 году их стало примерно 900. Несмотря на недостаточные
статистические данные того времени, социально-экономическую
структуру населения герцогства можно себе представить примерно в
следующих цифрах: дворян – 1 процент, бюргеров – 23, крестьян – 63,
ремесленников и поденщиков – 13 процентов. Для города Веймара,
структура населения которого в существенной мере определялась
наличием двора и связанных с ним профессиональных групп, эти
соотношения, в смысле доли участия бюргеров и крестьян, конечно,
выглядели по-другому. В обзоре 1820 года, который, видимо, отражает
ситуацию пятнадцатилетней давности, есть весьма выразительные
1
Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни.
С. 528–529.
178
цифры. Приводимое количество работающих составляет 2566 человек
(включая пенсионеров и вдов). Из них 513 являются чиновниками
государственных и сословных административных и полицейских
служб и персоналом двора. Помимо этого, 76 членов придворного
театра и придворной капеллы (которой, правда, еще не было в
1775 году), священнослужители и учителя – 31 человек, мужская
прислуга, поденщики и кустари – всего 173 человека – производили
работу, прямо или косвенно связанную с жизнью двора. Примерно
1000 человек были ремесленниками, торговцами, подмастерьями,
квалифицированными рабочими. Крестьян было всего 16. В сельских
местностях герцогства они, естественно, были преобладающей
группой.
Почти совсем отсутствовала крупная буржуазия и
экономически значимое среднее сословие»1.
А такова была реальная социальная дифференциация:
«Что касается доходов в городе и в герцогстве, то очень
малочисленный слой тех, кто был хорошо обеспечен, и основную
массу населения разделяла пропасть: большинство влачило жалкое
существование, кое-как сводя концы с концами. Ничтожная в
процентном отношении группа придворного дворянства и высшего
чиновничества жила в благополучии: 2 процента населения имело
доход больше 1000 талеров, еще 7 процентов – больше 400,
13 процентов – больше 200 талеров. Если для удовлетворения самых
необходимых потребностей были действительно необходимы
200 талеров, то стоит обратить внимание на дальнейшие цифры:
58 процентов населения жили на 100 талеров, 20 процентов – на сумму
от 100 до 200 талеров.
Над всем этим царила герцогская семья, каждый из членов
которой имел свой круг придворных: правящий герцог Карл Август и
герцогиня Луиза, герцогиня-мать Анна Амалия и принц Константин.
Позднее также трое сыновей герцогской четы, родившиеся в 1783,
1786, 1792 годах. Так как герцогская фамилия в Веймаре происходила
из имперского дворянства, то важнейшие должности при дворе,
естественно, занимали дворяне, на более низких должностях служили
представители бюргерства и крестьянства»2.
1
Конради К. О. Гёте. Жизнь и творчество. Кн. 1. С. 338–339.
2
Конради К. О. Гёте. Жизнь и творчество. Кн. 1. С. 340.
179
Трудовые конфликты
Первый трудовой конфликт представлен уже в самом начале
трагедии «Фауст»:
«Довольно болтовни салонной.
Не нам любезности плести.
Чем зря отвешивать поклоны,
Могли б мы к путному прийти.
Кто ждет в бездействии наитий,
Прождет их до скончанья дней.
В поэзии греметь хотите?
По-свойски расправляйтесь с ней.
Я вам сказал, что нам во благо.
Вы и варите вашу брагу.
Без разговоров за котел!
День проморгали, день прошел, –
Упущенного не вернете.
Ловите на ходу, в работе
Удобный случай за хохол» [Фауст. Театральное
вступление]1.
И хотя персонаж радикально относится к своим работникам,
сам Гёте подчеркивал важность уместного применения такого механизма воздействия как денежные взыскания, различая необходимости
сочетания наказаний и поощрений. 1 мая 1825 года, имея за плечами
огромный опыт руководства театром и связанный с ним опыт
разрешения конфликтов, он подчеркнул: «– Наши театральные законы … предусматривают всевозможные штрафы, но ни один из них
не устанавливает награды и поощрения за выдающиеся заслуги. Это
большой их недостаток. Если за малейшее небрежение мне грозит
вычет из жалованья, то меня, по крайней мере, должна ободрять
перспектива поощрения, если я сделаю больше того, что можно с меня
спросить. А когда все будут делать больше, чем от них ждут или с них
спрашивают, театр, конечно, пойдет в гору»2.
30 декабря 1823 года Гёте четко сформулировал групповой
характер трудовых конфликтов в интеллектуальной сфере. Актуальность выводов, сделанных литератором, сохраняется и в наши дни.
1
Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 2. С. 14.
2
Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 493.
180
«В науке … сила воздействия заключена в научном открытии, а тут уж
стирается граница между всеобщим и субъективным, отдельные
проявления законов природы подобны сфинксам – с места их не
сдвинешь, они немы и существуют вне нас. Увиденный новый
феномен – это открытие, а любое открытие – твоя собственность.
Притронься кто-нибудь к чужой собственности – и сразу разгорятся
страсти.
– Вдобавок, – продолжал Гёте, – в научном мире
собственностью считается как то, что вошло в традицию учебных
заведений, так и то, чему ты в них научился. Если кто-то вдруг
заявляет о новом понимании того или иного явления и это понимание
противоречит нашему кредо, которое мы годами обожествляли и уже
успели передать другим, или, боже упаси, грозит его ниспровергнуть,
ярость обрушивается на этого смельчака и все средства пускаются в
ход, чтобы подавить его. Ему чинят всевозможные препоны,
притворяются, что его не слышат, не понимают, говорят о нем с таким
пренебрежением, словно его труды даже читать не имеет смысла,
иными словами, новой истине долго приходится ждать, прежде чем
она проложит себе дорогу. Некий француз сказал одному из моих
друзей по поводу моего "Учения о цвете": "Пятьдесят лет мы тщились
обосновать и укрепить царство Ньютона; понадобятся еще пятьдесят
на то, чтобы его сокрушить".
Математическая гильдия постаралась сделать мое имя в науке
настолько подозрительным, что люди опасаются его произносить»1.
Один из источников трудовых конфликтов – скука, раздражение, которое возникают в процессе производства. Гётевский Вертер
придумал, как скрасить себе монотонное занятие: «Когда я утром, на
заре, отправляюсь в Вальхейм и там, в огороде при харчевне, сам рву
для себя сахарный горошек, сажусь, чищу его и попутно читаю
Гомера; когда я выбираю на кухоньке горшок, кладу в него масла,
накрыв крышкой, ставлю стручки на огонь и подсаживаюсь, чтобы
время от времени помешивать их, тогда я очень живо воображаю, как
дерзкие женихи Пенелопы убивали, свежевали и жарили быков и
свиней. Ничто не вызывает во мне такого тайного и непритворного
восхищения, как этот патриархальный быт, и меня радует, когда я
могу без натяжки переносить его черты в мое собственное
повседневное существование. Как отрадно мне всем сердцем ощущать
1
Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. С. 462.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]