Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Антиповедение
.pdf
СЕТЕВАЯ КОММУНИКАЦИЯ КАК ПРОЦЕСС…
нии jouissance — о наслаждении символической деятельностью —
говорит и Фрейд в заключительных строках «Остроумия и его отношения к бессознательному». Сравнивая между собой остроумие,
комизм и юмор, Фрейд приходит к выводу, что все эти три вида
душевной работы «аналогичны в том, что представляют собой
методы получения удовольствия из душевной деятельности, удовольствия, которое собственно было потеряно лишь вследствие
развития этой деятельности. Ибо эйфория, которую мы стремимся вызвать этими путями, является не чем иным, как настроением духа в тот жизненный период, когда мы вообще справлялись с
нашей психической работой с помощью незначительной затраты
энергии, настроением духа в нашем детстве, когда мы не знали
комизма, не были способны создавать остроты, не нуждались в
126
юморе, чтобы чувствовать себя счастливыми в жизни»
.
Цитация «детских» высказываний является антиповедени-
ем в системе серьезной, «взрослой» коммуникации. Как детский
фольклор, так и фольклорные произведения для детей изобилуют
примерами антиповедения. Детские стихи, нарочито нарушающие
здравый смысл, — одна из форм «символического противостояния», дающего место коммуникативному наслаждению. Чуковский говорит о прочном укоренении в разных культурах подобных интеллектуальных упражнений. В книге «От 2 до 5» он дает
им название — «нескладухи»:
Вы послушайте, ребята,
Нескладуху вам спою:
«Сидит корова на березе,
Грызет валяный сапог».
Чуковский выделяет подобные произведения детского
фольклора в особую группу — «стишки-перевертыши». Поэтисследователь пытается дознаться, «какова же их практическая
127
цель в системе народной многовековой педагогики»
: «И все же
я долго не мог доискаться, в чем польза детского влечения к игре
в “перевернутый мир”. Ни у русских, ни у иностранных писателей
126
Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 406.
127
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 230.
91
ГЛАВА ВТОРАЯ
я не нашел о нем ни единого слова. В конце концов разгадка этого
странного явления нашлась. Но не в литературе, а в жизни»
128
.
Далее в тексте следует свидетельство Чуковского-родителя:
«И вот как-то входит ко мне дочь — на двадцать третьем меся-
це своего бытия — с таким озорным и в то же время смущенным
лицом, точно затевает необыкновенную каверзу. Такого сложного
выражения я никогда не видел у нее на лице.
Еще издали она крикнула мне:
— Папа, ава — мяу! — то есть сообщила сенсационную и за-
ведомо неверную весть, что собака, вместо того чтобы лаять, мяукает. И засмеялась поощрительным, несколько искусственным
смехом, приглашая и меня смеяться этой выдумке.
Я же был наклонен к реализму.
— Нет, — ответил я, — ава — гав.
— Ава — мяу! — повторила она, смеясь и в то же время ища у
меня на лице выражения, которое показало бы ей, как ей следует
относиться к этой еретической выдумке, которой она даже чутьчуть испугалась»
129
.
Чуковский видит в этом эксперименте собственной дочери
«интеллектуальную дерзость», доставляющую человеку радость
и наслаждение. Это наслаждение выдумкой, «небывальщиной»,
которое основано на прочном знании «бывальщины». Чуковский
подкрепляет свою догадку разнообразным фольклорным материалом из сборников «Великорусских народных песен», изданных
проф. А.И. Соболевским; «Немецких народных баллад» и Oxford
Dictionary of Nursery Rhymes и т. д. «Перевертыши», считает Чуковский, упрочивают представление малыша о действительности,
потому что без такого представления невозможно было бы наслаждение шуткой: «все подобные нелепицы ощущаются ребенком именно как нелепицы. Он ни на минуту не верит в их подлинность. Навязывание предметам несвойственных им функций и
признаков увлекает его как забава. В русских малых фольклорных
жанрах эта забава нередко принимает характер игры в обмолвку:
“Полтора молока кислого кувшина…”»
130
128
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 231.
129
Там же. С. 232.
130
Там же. С. 277.
92
СЕТЕВАЯ КОММУНИКАЦИЯ КАК ПРОЦЕСС…
Игра в обмолвку носит характер дерзости. Нарочно созданная ситуация miscommunication может восприниматься то как
«страшно», то как «смешно». Свойственное желанию колебание
между «страшно» и «смешно» создает специфическое ощущение
«щекотки по сердцу»: «То была первая шутка, которую моя дочь
ощутила как шутку на двадцать третьем месяце своего бытия.
Она почувствовала, что не только не страшно “переворачивать”
по своей прихоти мир, а, напротив, весело и очень забавно, лишь
бы только рядом с этим неправильным представлением о мире в
131
уме оставалось сознание правильного»
.
Чуковский считает подобные забавы важной разновидностью
игры, особой категорией игры — игрой ума. По мнению исследователя, ребенок играет не только камешками, кубиками, куклами,
но и мыслями. «Переворачивая» по своей прихоти заученные связи и представления, шутка временно отменяет принятую систему
коммуникации, позволяет выйти за ее пределы:
«Недаром Коля Шилов так смеялся, когда ему удалось перевернуть знакомую фразу о звенящих колокольчиках и летающих
птицах.
— Птички звенят, колокольчики летят! — сказал он на третьем
132
году жизни и захохотал от такой еретической выдумки»
.
Подобные «еретические выдумки» являют собой яркий пример
символического антиповедения. «Птички звенят, колокольчики
летят!» — это не функциональное высказывание, это не информация, не объективная коммуникация — это живой коллективный
процесс, совместное символическое упразднение идеального порядка, которое доставляет коммуникативное, игровое удовольствие. Социальная, коллективная сторона забавы очень важна —
такая игра невозможна без партнера, поэтому Чуковский обращает внимание на то, что его дочь «засмеялась поощрительным,
несколько искусственным смехом, приглашая и меня смеяться
этой выдумке».
Коммуникативный процесс, символически упраздняющий систему, — эту формулу можно применить и к рассуждениям Пиаже
131
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 232.
132
Там же. С. 233.
93
ГЛАВА ВТОРАЯ
об эгоцентрической речи ребенка. Эмпирический материал, кото-
рый собирает Пиаже для того, чтобы говорить об «эгоцентриче-
ской речи», противоречит его собственной «идеальной системе»,
противопоставляющей «социальность» взрослого «аутизму» ре-
бенка. Таким образом, живой процесс обращения к научному со-
обществу оказывается символическим упразднением объективной
системы «научных» иерархических представлений о социализиро-
ванном взрослом и аутичном ребенке. Этот процесс оказывается
не-функциональным в отношении к сложившейся иерерхической
функциональной системе научных представлений и проявляется
как ее дисфункция. Однако именно не-функциональный процесс
передачи, невольного повторения «эгоцентрической речи» в на-
учном тексте стал вкладом Пиаже в изучение турбулентных ком-
муникативных процессов сообщения многих со многими.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
СЕТЕВОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ
ДЕТСКИХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ
В СОВЕТСКОМ ОБЩЕСТВЕ 1930х ГОДОВ
«От 2 до 5»
К
нига К.И. Чуковского «От двух до пяти» стала в советском
обществе не только кропотливым эмпирическим исследованием
особенностей детской речи и поведения, но и поводом для взаимодействия тысяч и тысяч советских людей. Это наблюдение за
детьми выросло на основе многолетнего и «многолюдного» общения: «Уже много лет из недели в неделю, из месяца в месяц почтальоны приносят мне на дом десятки и сотни писем, где бабки,
матери, деды, отцы малышей сообщают свои наблюдения над их
поступками, играми, разговорами, песнями. Пишут из Самарканда, из Свердловска, из Суоярви, из Соликамска, из Грозного;
пишут домашние хозяйки, пенсионеры, спортсмены, инвалиды,
военные, инженеры, зоотехники, воспитатели детских садов»
Чуковский собирает материал в течение сорока с лишним лет, и
если бы случилось весь его «обнародовать» — получилось бы по
крайней мере десять-двенадцать томов. «Количество писем с каждым годом растет, и это кажется мне наглядным свидетельством,
что деятельная и, главное, умная любовь к детворе уже прочно
вошла в наши нравы»
134
.
Впервые книга выходит в 1929 г. под названием «Малые дети».
В третьем издании она получает название «От 2 до 5» (1933) и затем переиздается более двух десятков раз. О значительной популярности книги говорят строки из предисловия автора к 16-му
изданию: «Впрочем, и к прежним изданиям книги широкая масса
133
.
133
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 4.
134
Там же. С. 5.
95
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
читателей относилась всегда с необычайным сочувствием. Доста-
точно сказать, что в одном только 1958 году книга вышла в двух
разных издательствах в количестве 400 000 экземпляров и в те-
чение нескольких дней разошлась вся без остатка: так небывало
огромна любовь советских людей к детворе, так жадно стремятся
они изучить и хотя бы отчасти осмыслить все еще мало изучен-
ную психологию детей»
135
. Подобное признание содержит загадку:
что значит «любовь советских людей к детворе», о каком «жадном
стремлении» идет речь?
Книга начинается главой под названием «Прислушиваюсь».
Детские высказывания даны здесь без комментария — это приглашение к разговору, к совместному прослушиванию, к общему веселью, «смеянию» (если воспользоваться детским словом,
«услышанным» Чуковским). Работа Чуковского о детских высказываниях занимает важное место не только в научной и литературной деятельности автора, но становится поводом для общения
тысяч советских людей, собиравших, пересказывавших, записывавших детские высказывания. Формулу, которую дает Чуковский
в начале книги: «Я как вижу уличный плакат: Всехная работа на
всехной земле во имя всехного счастья»
136
, — можно применить и
к самой книге «От 2 до 5».
Вместе с тем исследование детских высказываний начинается в
ту пору, когда в семье самого Чуковского происходят трагические
события. С одной стороны, детская речь, детская радость, всеобщее «смеяние», с другой — трагические переживания взрослого
человека. Этот период «взрослой» жизни Чуковского — период
психологического кризиса. В ноябре 1931 г. умирает от туберкулеза младшая дочь Чуковского Мурочка, которой посвящены многие стихи поэта:
135
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 4.
136
Там же. С. 14.
96
Папа по саду пойдет,
Папа с дерева сорвет
Маше — гамаши,
Зинке — ботинки,
Нинке — чулки,
СЕТЕВОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ ДЕТСКИХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ…
А для Мурочки такие
Крохотные голубые
Вязаные башмачки
И с помпончиками!
137
Какой функцией речи пользуется сам Чуковский во взаимоот-
ношениях с собственным ребенком в этот трагический период?
Вот запись из дневника от 7 сентября 1930 г.: «В Алупке. Ехали из
Севастополя с невероятными трудностями. Накануне подрядили
авто на 9 час утра. Мура проснулась с ужасной болью. Температура
(с утра!) 39. Боль такая, что она плачет при малейшем сотрясении
пола в гостинице. Как же ее везти?!. боль у Муры дошла до предела. Так болела у нее пятка, что она схватилась за меня горячей рукой и требовала, чтобы я ей рассказывал или читал что-нб., чтобы
она могла хоть на миг позабыться, я плел ей все, что приходило в
голову... Она забывалась, иногда улыбалась даже, но стоило мне
на минуту задуматься, она кричала: ну! ну! ну! — и ей казалось,
что вся боль из-за моей остановки»
138
. Можно ли назвать такую
речь функциональной, «серьезной»: «я плел ей все, что приходило в голову…»? Отвечают ли характеристикам «взрослой» — «социализированной», в терминологии Пиаже, — речи следующие
высказывания Чуковского:
Лягушата квакают:
Ква-ква-ква!
А утята крякают:
Кря-кря-кря!
Поросята хрюкают:
Хрю-хрю-хрю!
Мурочку баюкают
Милую мою:
Баюшки-баю!
Баюшки-баю!
137
Чуковский К.И. Сказки. М., 1972. С. 68.
138
Чуковский К.И. Дневник 1901–1969: В 2 т. Т. 2. 1930–1969. М., 2003.
С. 57.
139
Чуковский К.И. Сказки. С. 23.
139
97
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Очевидно, что слова Чуковского, адресованные собственному
больному ребенку, больше соответствуют тому типу речи, который
назван у Пиаже «эгоцентрическим» и который не должен бы, согласно данной терминологии, принимать во внимание окружающих.
Вместе с тем эта речь оказывает заметное воздействие на слушателя,
и именно на такое воздействие она и рассчитана: «Она забывалась,
иногда улыбалась даже…» Дихотомия «взрослое / детское» проявляется, следовательно, не в том, что детская речь не принимает во
внимание собеседника. «Детское» отношение к речи, напротив, рассчитывает на «действенность» речи. Формат «детского» описан Чуковским следующим образом: «Все дети в возрасте от двух до пяти
верят (и жаждут верить), что жизнь создана только для радости,
для беспредельного счастья… Отсюда — борьба за счастье, которую
ребенок ведет даже в самые тяжелые периоды своего бытия. Пойдите хотя бы в костнотуберкулезный санаторий, где малые дети,
привязанные целыми годами к кроватям, вырабатывают в себе,
наперекор своей томительной жизни, столько благодатной веселости, что даже многолетние боли не причиняют им травмы, какую
причинили бы взрослым»
140
. Сам Чуковский невольно становится
признанным мастером формата «детской речи»:
Так бегите же за мною
На зеленые луга,
Где над синею рекою
Встала радуга-дуга.
(Из стихотворения «Радость»)
141
Основное назначение подобной речи — экстатическая радость,
а для самого Чуковского обращение к «детской речи» — это возможность переключения формата: от сознания непоправимого
горя, от ощущения боли — к бессознательной силе смеха:
Куры стали павами,
Лысые — кудрявыми.
Даже мельница — и та
Заплясала у моста.
140
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 132.
141
Чуковский К.И. Сказки. С. 156.
98
СЕТЕВОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ ДЕТСКИХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ…
Для Чуковского обращение к формату детского высказыва-
ния — это предельный момент, в который страдание и боль превращаются в беспредельное счастье. Об этой возможности он говорит и в своем комментарии к детским высказываниям:
«Хвастают напропалую. Чем придется. Сидят, например, на
пляже и строят песчаные башни:
— Ага, а моя башня выше!
— А зато мне гланды вырезали. А тебе нет! Ага!»
142
Однако действенность формата «детских высказываний» не
исчерпывается семейной жизнью Чуковского или родительскодетскими отношениями. Книга о «детских высказываниях» парадоксальным образом становится средоточием многих проблем
взрослой жизни советских людей. Фрейм «детского высказывания» позволяет не только Чуковскому, но и возникающему в связи
с его книгой непроизвольному сетевому объединению советской
интеллигенции говорить, разрешиться от немоты — в тот момент,
когда стираются границы между личной судьбой и общей бедой.
О чем? — говорится в следующем «детском высказывании» из
книги Чуковского: об особенностях детской психики или о советском обществе 1930-х гг.:
«— Наташа, кого хоронят?
— Не поймешь: их много, и все шевелятся»
143
.
О себе в 1931 г. Чуковский пишет следующее: «
22 ноября.
Вчера
приехали в Москву — жестким вагоном, нищие, осиротелые, смертельно истерзанные... Я приезжаю к Дому Правительства... Ждать
холодно, пальто у меня летнее, перчаток нет, я сажусь на чемодан,
прямо на панели, на мосту — и вглядываюсь, вглядываюсь в прохожих. Ее нет. Тоска. Вот я — старик, так тяжко проработавший всю
жизнь, сижу, без теплой одежды, на мосту, и все плюют и плюют
мне в лицо, а вдали высится домина — неприступно-враждебный
и Мурочки нет — я испытал свирепое чувство тоски»
142
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 70.
143
Там же. С. 142.
144
Чуковский К.И. Дневник 1901–1969. С. 62.
144
.
99
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Обращением к формату «лепых нелепиц» движет отчаянное
желание Чуковского говорить, улыбаться, смеяться, несмотря на
боль и смерть, или потому — что боль и смерть: «
7 сентября.
Ужас
охватывает меня порывами... она мне такая родная — всепонимающий друг мой. Может быть, потому, что у нее столько юмора,
смеха — она ведь и вчера смеялась — над стихами... Ну вот были
родители, детей которых суды приговаривали к смертной казни.
Но они узнавали об этом за несколько дней, потрясение было
сильное, но мгновенное, — краткое. А нам выпало присутствовать при ее четвертовании... (Сегодня ночью я услышал ее стон,
кинулся к ней: Она: Ничего, ничего, иди спи.)»
145
Чуковский изобретает формат «детского высказывания» как
субъективную возможность нарушить на время индивидуальный
формат переживания, сочувствия, осмысления происходящего,
сознательного выбора, взрослых оценок. «Детские» формулы дают
возможность временно отключить логику, перевернуть мир действительности, переключиться от осознания боли к абсолютной
уверенности любви:
«— Моя бабушка никогда не умрет. Дедушка умер — и
146
хватит»
.
Вместе с тем это формула перехода от частного к общему, от
личного к «всехнему», это возвращение от индивидуального к социальному. Примером такого перехода от индивидуального огорчения к «горячей заботе о всем человечестве» может послужить
следующий отрывок из книги Чуковского:
«— Мама, я тоже умру? — спросила девятилетняя Галка.
— Непременно.
— А скоро?
— Лет через сто.
Галка заплакала.
— Не хочу. Мамочка, умирать, хочу жить тысячу лет.
Пауза.
— Я, знаешь, мама, буду учиться на “отлично”, потом буду докторшей и выдумаю такое лекарство, чтобы люди никогда не умирали.
145
Чуковский К.И. Дневник 1901–1969. С. 63.
146
Чуковский К.И. От 2 до 5. С. 143.
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]