Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетический миф немецкого модерна. Монография
.pdf
«Священная тоска»: Восток как конструкт национальной мифологии… 31
массовой культуры не только не является «домом бытия», но, наоборот, представляет собой крайнюю форму «забвения» языка. Домом
бытия язык становится в поэзии. В произведении искусства «истина вводит себя в творение»25, а язык обнажает свою изначальную
сущность.
Для демонстрации своей мысли М. Хайдеггер предпринимает
толкования стихотворений т. н. «думающих поэтов» (denkende
Dichter) — Гёльдерлина, Рильке, Тракля, Георге и др. Он ищет в их
поэзии то изначальное понимание бытия, которое было утрачено
в процессе утилитарного и идеологического использования. К сожалению, изначальное понимание утрачено и в языке философии,
в ее ключевых понятиях.
К числу таких понятий относятся, в частности, «бытие», «мышление», «сущее», «истина»
и проч. — фактически весь понятийный
аппарат европейской философии. Так, глагол «быть» в современном
языке десемантизирован настолько, что превращен в бессодержательный глагол-связку. Будучи употреблен в качестве сказуемого,
он ничего не высказывает о самом предмете. Это констатировал еще
И. Кант в своем знаменитом тезисе: «бытие не есть реальный
предикат»26.
Однако в ранней греческой философии дело обстояло иначе. Греки понимали «бытие» как «physis», значение которого Хайдеггер
толкует как «восходяще-пребывающее властвование»27. Это значение,
как Хайдеггер показывает на примере толкования гимна «Wie wenn
am Feiertage…», сохранилось в поэзии Ф. Гёльдерлина
28
.
Но к истоку языка можно идти и иным путем — диахроническим.
Этот путь ведет вглубь истории к праязыку человечества. Таким
путем идет тот же М. Хайдеггер, который, как говорилось выше,
пытается реконструировать «изначальное» значение центральных
понятий философии. Для этого он пускается в этимологические исследования, которые ведут его от значения слова в современном
немецком языке к древневерхненемецкому языку и другим древнегерманским языкам, и далее — через латинский и древнегреческий —
25
Heidegger M. Der Ursprung des Kunstwerkes. Stuttgart, 1992. S. 30.
26
Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 3. М., 1964. С. 521.
27
Хайдеггер М. Введение в метафизику. СПб., 1997.
28
Heidegger M. Erläuterungen zu Hölderlins Dichtung. Frankfurt am Main, 1963. S. 56.
32 I. Мифология идентичности
к индоевропейскому праязыку, последней ступенью на пути к которому выступает, как правило, санскрит
29
.
У истоков такого пути в Германии стоял другой романтик —
Ф. Шлегель, автор книги «О языке и мудрости индусов» (1808).
* * *
Книга Шлегеля состоит из 3 частей, которые можно условно обозначить как лингвистическую, философскую, историческую. Приложение к книге содержит переводы Шлегеля из произведений
древнеиндийской литературы.
В первой книге Шлегель устанавливает параллели между санскритом и европейскими языками и на этом основании формулирует
теорию о взаимосвязи культур. Шлегель доказывает, что санскрит
древнее персидского, греческого и немецкого30. На многочисленных
примерах он показывает, какую трансформацию претерпевали исходные санскритские словоформы, переходя в греческий или персидский языки31.
В полной мере новаторство Шлегеля проявилось в сопоставлении
структуры языков, которое он по аналогии со «сравнительной анатомией» называет «сравнительной грамматикой», делая особый акцент
на системе спряжения32. На основании грамматического строя он
выделяет два типа языков, которые обозначаются как органические
и механические — это главная оригинальная идея первой части книги33. В органических языках изменение значения корня происходит
при помощи флексии, т. е. «внутренне», в механических — при помощи другого слова, т. е. «внешне»
34
.
29
Анализируя происхождение немецкого глагола «быть», Хайдеггер возводит его
через древневерхненемецкое wesan к латинскому esse, греческому einai и phaino и далее —
санскритским корням es-, wes-, bhu, bheu-. Heidegger M. Einführung in die Metaphysik.
Tübingen, 1998. S. 54–56.
30
Schlegel Fr. Über die Sprache und Weisheit der Indier // Schlegel Fr. Kritische Ausgabe.
Bd. 8. München, 1975. S. 105–318.
31
Ibid. S. 125–127.
32
Ibid. S. 137.
33
Ibid. S. 159.
34
Ibid. S. 153.
«Священная тоска»: Восток как конструкт национальной мифологии… 33
В древних языках органический принцип выражен сильнее, чем
в современных: в готском и англосаксонском сильнее, чем в современном немецком и английском, в латинском — чем в романских.
Но из всех языков он в наибольшей степени представлен в санскрите, что дает Шлегелю основание считать санскрит самым древним
языком
35
.
Но важно другое. Органические и механические языки не только структурно, но и качественно различны. Механические языки
имеют животное происхождение, органические — разумное, исток
органических языков — Божественное откровение. Изначально
между механическими и органическими языками зияла пропасть.
Однако в то время как механические языки прогрессировали (древнееврейский и арабский языки Шлегель относит к группе самых
развитых механических языков), органические языки, наоборот,
регрессировали.
Вторая часть книги — философская. Она исследует т. н. «orientalische Denkart» — «восточный образ мышления». Подобно тому,
как древнеиндийский язык был истоком других языков, индийская
мифология тоже образует центр группы мифологий, которые из нее
вышли. Здесь Шлегель высказывает вторую оригинальную идею,
призванную объяснить генезис и эволюцию индийской мифологии.
Исток древнейшей индийской мифологии — идея эманации, выразившаяся в учении о Брахмане. Это знание, считает Шлегель,
не могло быть выведено из разума, его источник — Божественное
откровение, однако запечатленное не в образе или слове, а во внутреннем чувстве. «Как естественное развитие разума индийская
35
Чем более в языке проявляется механический принцип, тем он практичнее и ко-
роче, зато органические языки — более красивы и художественны. Но и в механических
есть иерархия. В одних механических языках каждое слово суверенно, как в китайском.
В других частицы сливаются с корнем, но каждая обладает своим собственным значением. (Впоследствии А. В. Шлегель назвал такие языки изолирующими и агглютинирующими). Среди механических языков самые совершенные — еврейский и арабский.
Но если органические языки являются более совершенными
развития они могут деградировать, в то время как механические, наоборот, способны
к прогрессу. Правда, так и остается не совсем понятным, могут ли в процессе развития
механические языки становиться органическими и, наоборот, в процессе регресса органические языки опускаться до уровня механических.
изначально, то в процессе
34 I. Мифология идентичности
система эманации совершенно необъяснима; как искаженное откровение она абсолютно понятна»
36
.
Трагедия индийской культуры состояла в том, что изначальное
откровение не сохранилось. Сам процесс осознания истины привел
к ее искажению. Причина искажения состояла в том, что человеческий
разум истолковал Божественное откровение по человеческим, т. е.
конечным, меркам. Несмотря на эту деструкцию Божественное не
полностью исчезло из мифологии, но смешалось с вымыслом и суеверием, а сам пересказ, изначально целостный, со временем все
сильнее дробился на фрагменты — отдельные мифы.
Поэтому эволюция индийской мифологии и философии представляет собой упадок, имеющий несколько ступеней, самой низкой
из которых стал пантеизм — наиболее рассудочная форма индийской
мысли. Именно пантеизм стал мостиком между религиозной индийской и рациональной греческой философией, которая с него
и начала37.
В третьей части «Исторические идеи» обосновывается, что Индия — прародина народов — персов, греков, римлян, германцев,
которые заимствовали древнеиндийскую духовную и материальную
культуру — язык, мифологию, философию, обычаи, государственное
устройство, поэзию. Европейская поэзия имеет индийское происхождение. Но та поэзия, которая пришла к нам, не высшая индийская
поэзия:
То, что мы называем поэзией, сравнительно позднего происхождения и со-
вершенно определенно поэзия героев и князей, второй индийской касты;
более простая и глубокая поэзия браминов в Европу никогда не приходила.
Однако еще старше, чем поэзия, — религия и, если можно так выразиться,
икономия — земледелие и супружество, исключительно богослужебные,
ни в коей мере не утилитарные и всецело символические действия, древ-
нейший род еще телесных молитв
38
.
Выводы: древнейшая форма европейской поэзии — героический
эпос, поэзия воинов — не самая древняя и не самая высокая поэзия.
36
Schlegel Fr. Über die Sprache und Weisheit der Indier // Schlegel Fr. Kritische Ausgabe.
Bd. 8. München, 1975. S. 208.
37
Ibid. S. 198–200.
38
Ibid. S. 108.
«Священная тоска»: Восток как конструкт национальной мифологии… 35
В 1803 г. Шлегель пишет: «Первый король был первым поэтом. Поэзия есть изобретение королей». Потому европейский феодализм,
утвердившийся в Европе, есть не что иное, как трансформация индийского кастового общества.
Выход книги об Индии по времени совпал с переходом Фридриха
и Доротеи Шлегель в католичество. Это совпадение не было случайным. Апология древнеиндийской религии выглядела как завуалированная апология католицизма, с которым ее объединяли идеи универсализма, мифология предания, древность традиции, чувственная
и яркая образность и проч.
Разворот Ф. Шлегеля от Греции к Индии означал отступление
от эстетических принципов классицизма и утверждение эстетических
принципов романтизма: классическая Эллада с ее рациональной
философией и наукой уступает место «романтической» Индии с ее
мистической созерцательностью и иррациональной мифологией.
У книги Шлегеля имелся еще и политический подтекст. Как
известно, идеологи Французской революции задумывали ее как
реализацию утопии античной полисной демократии и римского
республиканизма. Однако революционные события во многом скомпрометировали революционные идеи внутриполитическим террором
и внешнеполитической агрессией. На этом фоне индийская культура
с ее идеалом смирения и внутренней сосредоточенности воспринималась как мирная альтернатива французской политической экспансии и отлично согласовывалась с образом той эстетической
Германии, который к тому времени уже сконструировали Гёте,
Шиллер и романтики. Поэтому за духовной оппозицией античной
и индийской культуры стоит, с одной стороны, политическая оппозиция Франции и Германии, а с другой — оппозиция цивилизации
и культуры, о которой шла речь выше.
* * *
Книга Шлегеля «О языке и мудрости индусов» представляет
собой романтический синтез филологии, философии, философии
истории. Неслучайно, что ее публикация дала толчок развитию нескольких научных направлений: лингвистической ориенталистики,
сравнительного языкознания, философии мифологии и философии
36 I. Мифология идентичности
истории, а также множеству псевдонаучных теорий, сделав индоевропеистику ареной не только научных, но и идеологических баталий.
Вот почему рецепция этой книги двойственна. С одной стороны,
происходит академизация и специализация романтической индологии,
а с другой — ее политизация и идеологизация. Поэтому в заключение
наметим основные вехи рецепции этой книги.
Крупнейшим представителем академического направления был
основатель современного сравнительного языкознания Франц Бопп,
возглавлявший кафедру восточных языков и общего языкознания
в Берлинском университете. Ф. Бопп написал книгу «Система спряжения в санскрите», в которой вслед за Шлегелем утверждал, что
санскрит является древнейшим индоевропейским языком. Однако
в отличие от Шлегеля Бопп никогда не строил гипотез относительно
происхождения немцев и их индийской прародины. Оставаясь в рамках филологической науки, Бопп говорил лишь об индоевропейских
языках, но не об индоевропейских народах.
Брат Ф. Шлегеля, Август Вильгельм Шлегель, тоже никогда
не вдавался в идеологическую полемику. Возглавив кафедру ориенталистики в Боннском университете, А. В. Шлегель публиковал
индийские рукописи в журнале «Индийская библиотека» и изучал
индийскую литературу исключительно как филолог.
И. В. Гёте и В. ф. Гумбольдт всячески поощряли научное развитие
индологии. Гёте пробудил интерес к индийской культуре у герцога
Карла Августа и рекомендовал приобретать древнеиндийские рукописи для герцогской библиотеки. Под влиянием Шлегеля к изучению
санскрита пришел и Гумбольдт, который перевел «Бхагавадгиту»
и написал о ней несколько научных статей. Общую концепцию Шлегеля оба считали предвзятой и односторонней: принимая ее филологию, они отвергали ее философию.
Следы рецепции книги Шлегеля прямо или косвенно обнаруживаются во всей немецкой идеалистической философии.
Г. В. Ф. Гегель воспринял научные сведения об Индии от своего
коллеги по Берлинскому университету Ф. Боппа и стал изучать культуру Индии сам. Гегель писал о ней и в «Истории философии»,
и в «Философии истории», и в «Эстетике», и в «Философии религии».
Его взгляд на Индию в целом противоположен романтическому, и объясняется это тем, что для Гегеля важен не исток культуры, а ее финал,
«Священная тоска»: Восток как конструкт национальной мифологии… 37
которым для него является его собственная система: все более раннее
входит в более позднее в качестве снятого момента. Поэтому все то,
что романтики считали положительным, Гегель отрицает. Характерные для индийской мифологии и поэзии образы растительного и животного мира для Гегеля — несовершенные формы логических понятий. Национальные черты индийского характера — пассивность,
патриархальность, созерцательность — оцениваются им негативно
с позиций «рефлексивного европоцентризма»
39
. Философия Индии
останавливается, по Гегелю, на принципе субстанции. В ней отсутствует идея опосредования субстанции и субъекта, исторического
прогресса и свободы индивида. Слабости религиозной и мифологической культуры предшествуют философской и политической культуре Греции.
В процессе своего развития философия Ф. В. Шеллинга то сближалась с индийской философией, то отдалялась от нее, прежде
всего под влиянием христианства. Ближе всего Шеллинг подошел
к индийской философии в своей философии тождества, которую
Л. Фейербах однажды назвал «восточным растением, пересаженным
на германскую почву»40. В «Лекциях о философии мифологии» (1828)
Шеллинг, критикуя языческий характер индийской мифологии, усматривает в ней начальную ступень откровения, в неосознанной
форме представляющего отношение человека и Бога. Признавая
генетическое родство языков, поэзии и мифологии индийцев и эллинов, Шеллинг предостерегает от их исторического отождествления.
В «Лекциях о философии мифологии» (1845–1846) он вновь обращается к учению о тождестве абсолютного мира и иллюзорности
видимого мира, которое он называет самым возвышенным «идеализмом или спиритуализмом». Особое значение он приписывает учению
о майе.
Ближе всех к индийской тематике стоит Артур Шопенгауэр, интерес которого к Индии пробудили близкий к романтизму востоковед
Ф. Майер, братья Шлегели и Гумбольдт. Древнеиндийские тексты
Шопенгауэр читал не в оригинале (он не владел санскритом),
а в переводах французского востоковеда А. Г. Анкетиля-Дюперрона.
39
Halbfass W. Hegel, Schelling, Schopenhauer und Indien // Zeitschrift für Kulturaustausch,
Sonderheft Utopie — Projektion-Gegenbild: Indien in Deutschland. 1987. N. 37/3. S. 424–426.
40
Ibid. S. 426.
38 I. Мифология идентичности
Упанишады он называл «утешением своей жизни». Индийская философия рассматривалась им не как откровение (Шлегель) и не как
начальная стадия развития мирового духа (Гегель), а как собрание
фрагментов, которые в несистематическом и еще ненаучном виде
предвосхищают его собственное идеалистическое учение о воле
и представлении, с одной стороны, а с другой — как альтернативную
европейскому субъективизму традицию безличного абсолютного
начала. Интерпретируя буддийские и индуистские философские
концепты (майя, сансара, нирвана и др.), Шопенгауэр тем не менее
считал себя всецело европейским философом, завершающим развитие европейской философии, опираясь при этом на «сверхчеловеческие концепции» индийской мысли
41
.
Теперь обратимся ко второму аспекту рецепции книги Шлегеля —
исторической и политической мифологии. Шлегель стоит также у истоков и другой научной традиции — т. н. философской антропологии,
ставшей начиная с XIX в. предметом идеологических и псевдонаучных
спекуляций в виде разнообразных расовых теорий, а зачастую просто
ненаучной фантасмагории, характерным порождением которой стала,
в частности, книга Альфреда Розенберга «Миф XX столетия». Исследования в области индологии приобретают в Германии националистическую окраску
42
.
Еще в 1805–1806 гг. в «Лекциях об универсальной истории»,
прочитанных в Кёльне, Фридрих Шлегель высказывает мысль,
что немцы стоят к индийским предкам ближе всего потому, что
лучше остальных сохранили их традиции. В языкознании близость
немецкого и индийского языков была подчеркнута введением
в научный оборот термина «индогерманский», который впервые был предложен французским географом Конрадом МальтеБрюном.
41
Ibid. S. 428–433.
42
Борьба за новое научное обоснование индийского происхождения германцев стала,
по мнению, Эдварда Саида, сублимированной формой воли к власти. Не имея возможности реально участвовать в политическом разделе мира, Германия пыталась заново
поделить духовное пространство. Она создала самую сильную в Европе индологию как
противовес Великой армии французов и Ост-Индской компании британцев. Said W. E.
Orientalismus. Frankfurt am Main, 1981. S. 84.
«Священная тоска»: Восток как конструкт национальной мифологии… 39
Поэт, востоковед и переводчик восточной поэзии Фридрих Рюккерт писал о том, что немецкий язык ближе всех остальных к санскриту и даже представляет собой как бы усовершенствованный его
вариант.
Выводы филологии были использованы антропологией и привели
к созданию расовой теории, основоположником которой считается
Ж. А. Гобино. Гобино выпустил в середине XIX в. четырехтомный
труд «Опыт о неравенстве человеческих рас», в котором он не просто
выделял три расы — белую, желтую и черную, но и философствовал
об их культурном и духовном неравенстве. Белая раса — интеллектуально самая высокая, а внутри белой — т. н. арийская раса, к которой Гобино относил народы, говорящие на арийских языках.
Следует сказать, что термин «арийский», хотя и был использован
Шлегелем в его лекции «О начале человеческой истории», но не был
им придуман. Он принадлежит упомянутому выше французскому
историку А. Г. Анкетилю-Дюперрону, который использовал его как
сугубо лингвистический термин. Гобино начал использовать его
в антропологии, а Х. С. Чемберлен фактически отождествил понятия
«арийский» и «немецкий», противопоставив «неарийскому» —
«семитскому»43.
Постепенно происходит культурно-семантический трансфер
научных выводов из области языкознания в область антропологии,
далее — идеологии, а в конечном счете — государственной политики и репрессивно-полицейской практики.
Идеи Гобино и Чемберлена были подхвачены т. н. «ариософами» —
ультраконсервативным и националистическим движением, в частности, Гвидо фон Листом (1848–1919) и Йоргом фон Либенфельсом
(1874–1954). В их фантасмагорических и агрессивных теориях
арийский миф максимально вульгаризируется и становится закамуфлированной под философию антисемитской пропагандой: от их писаний прямой путь ведет к т. н. «нюрнбергским законам» и «окончательному решению еврейского вопроса» — массовому геноциду
евреев в фашистской Германии44.
43
Lütt J. Indische Wurzeln des Nationalsozialismus? // Z eitschrift für Kulturaustausch,
Sonderheft Utopie — Projektion-Gegenbild: Indien in Deutschland. 1987. N. 37/3. S. 468–479.
44
Ibid. S. 473–477.
40 I. Мифология идентичности
С одной стороны, идеологическая рецепция книги Ф. Шлегеля
являет яркий пример вульгарной инструментализации научной теории.
С другой стороны, трудно отрицать, что возможность такого прочтения эта теория несла в себе изначально. Амбивалентность прочтения книги Шлегеля, ее рецепция в лингвистическом, историкофилософском и политическом дискурсе, аналогична амбивалентности
немецкого национального мифа и может быть понята как форма его
инобытия.
Фридрих Гёльдерлин итворчество
европейского мифа
«О, если бы я был французом! <…> Приблизься, свобода, чтобы
мне упасть в твои объятья», — восклицал юный Л. Тик
1
, и «упасть
в объятья» революции мечтал не он один, а большинство европейских,
в частности, немецких интеллектуалов, принявших Французскую
революцию с воодушевлением. В ее победе им виделся триумф свободы, равенства и братства, практическая реализация социально-политических теорий и утопий, над которыми в тиши кабинетов напряженно работала философская мысль XVIII в.
2
Не только молодое поколение будущих романтиков, вроде Гёльдерлина, Гегеля или Шеллинга, посадивших в Тюбингене «древо
свободы», не только Тик, Вакенродер или Новалис, но и такие
патриархи поэзии и философии, как Клопшток и Кант, приветствовали революцию. «Такой феномен в истории человечества, —
писал Кант о революции, — никогда не будет забыт, ибо он открыл
свойственную человеческой природе способность к совершенствованию»3.
Философ-просветитель дореволюционной эпохи отличается от философа-идеалиста или романтика (для которого «чем теоретичнее, тем
1
Цит. по: Safranski R. Ein Meister aus Deutschland. Heidegger und seine Zeit. Frankfurt
am Main, 2001. S. 32.
2
Vietta S. Ästhetik der Moderne Literatur und Bild. München, 2001. S. 105.
3
Кант И. Спор факультетов // Кант И. Собрание сочинений: в 8 т. Т. 7. М., 1994.
С. 105.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]