Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Эстетический миф немецкого модерна. Монография

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 1617 / 2617 18 19 20 21 22 23 24 25 26 > Следующая >>>

«Горький апельсин»: образ художника вновелле Мёрике… 161

Нам всем присуща таинственная, чудесная способность возвращаться от изменчивости времени к нашей внутренней сущности, освобожденной от всего того, что пришло извне, и там, в форме неизменности созерцать в себе вечное. Такое созерцание есть самый глубокий внутренний опыт, от которого зависит все то, что известно нам о сверхчувственном мире, на чем основана наша вера в него4.

И далее:

Интеллектуальное созерцание возникает тогда, когда мы перестаем быть объектом для самих себя, когда созерцающее Я, замкнувшись в себе, становится тождественным созерцаемому Я. В этот момент созерцания для нас исчезают время и длительность: не мы находимся во времени, а время — или скорее не время, а чистая абсолютная вечность — находится в нас. Не мы растворились в созерцании объективного мира, а мир растворился в нашем созерцании

Согласно Шеллингу, интеллектуальное созерцание как абсолютное единство является исходной точкой творческого процесса, а его конечным результатом становится создание произведения искусства. Произведение искусства есть не что иное, как ставшее видимой формой созерцание, созерцание, проявившее себя в реальности6. Сцена с померанцем как метафора вдохновения является центральной композиционной и смысловой точкой всей новеллы, ибо ее ассоциативная символика, как покажет дальнейшее изложение, развивается именно из него.

Но этот общий для искусства процесс имеет у Мёрике свою, обусловленную его исторической позицией специфику: оно связано с воспоминанием (как mémoire involontaire Марселя Пруста) о водном празднике в королевском парке Villa Reale в Неаполе, свидетелем которого Моцарт был в отроческие годы. Кульминационным моментом спектакля стала шутливая перестрелка апельсинами между юношами и девушками, описание которой на фоне блистающего неаполитанского залива, соленых брызг, звенящего смеха и солнечного света создают целостный синестетический образ полноты бытия,

Шеллинг Ф. В. Философские письма о догматизме и критицизме // Шеллинг Ф. В.

Сочинения: в 2 т. Т. 1. М., 1987. С. 68.

Там же. С. 68–69.

Schelling F. W. J. Ausgewählte Schiften. Bd. I. Frankfurt a. M., 1995. S. 212.

162 IV. Мифология художника

который запечатлела моцартовская музыка. «Разве не заключена в этом повествовании вся грация “Фигаро”?» — восклицает Евгения. И действительно, вскоре сам маэстро признается, что из этой истории родилась музыка дуэта Мазетто и Церлины:

Мне казалось, что в ушах моих звучит та же музыка, что во мне — точно букет из роз — целый поток радостных мелодий, сменяющих друг друга, своих и чужих, и то и се. И вдруг выскакивает негаданно песенка в ритме танца, шесть восьмых, совершенно для меня новая. Стоп, — подумал я, — это что такое? Как будто чертовски хорошенькая штучка! Вглядываюсь ближе — гром и молния! Да это Мазетто, да это ж Церлина!

Продолжением этого «апельсинового» воспоминания становится целый ворох разнообразнейших ассоциаций. Во-первых, рассказ графа о происхождении померанцевого дерева, переносящий во времена Людовика XIV, короля-солнце, олицетворявшего золотой век французской культуры высокого классицизма и веселого рококо. Его стихотворным аналогом является приуроченная к торжеству и написанная во вкусе уже немецких классицистов Глейма и Хагедорна идиллия Макса о золотых яблоках Гесперид, а также принесенная Франциской старинная английская гравюра, изображающая златокудрого Аполлона, выводящая всю эту «апельсиново-золотую» символику на уровень вневременного мифа.

Так, через описание золотых плодов, эмоций, явлений природы и произведений искусства, переплетение стран, времен и мифологии, перед читателем возникает образ классической антично-европейской культуры, той страны Орплид, по которой тосковал Мёрике. Эпигоном этой целостной мировой культуры, распавшейся на отдельные искусства, ремесла, замкнувшейся в XIX веке в узких национальных границах, Мёрике ощущает себя и оплакивает ее утрату8.

В 1831 году Э. Мёрике пишет короткое стихотворение под названием «Песнь Вейлы». Написанное за 25 лет до новеллы о Моцарте стихотворение in nuce предвосхищает ее будущие мотивы: солнечный средиземноморский пейзаж, полный радости первозданный мир детства и вдохновения, благодатную страну богов и королей:

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. Л., 1928. С. 25.

Schmidt J. Die Geschichte des Genie-Gedankens in der deutschen Literatur, Philosophie

und Politik, 1750–1945: Von der Aufklärung bis zum Idealismus. Bd. 1. Darmstadt, 2004. S. 61.

«Горький апельсин»: образ художника вновелле Мёрике… 163

Du bist Orplid, mein Land! Das ferne leuchtet; Vom Meere dampfet dein besonnter Strand Den Nebel, so der Götter Wange feuchtet.

Uralte Wasser steigen Verjüngt um deine Hüften, Kind! Vor deiner Gottheit beugen Sich Könige, die deine Wärter sind

Но померанец — это апельсин с привкусом горечи, символизирующий не только радость, но и печаль. Эта печаль образует как бы вторую музыкальную тему новеллы, отражая другую сторону моцартовской музыки — трагическую. Как отмечает Бенно фон Визе:

Возможность наивысшего жизнеутверждения и искусства жизни растет

на почве демонически противоречивой природы, которая только потому

умеет преобразить жизнь в праздник, что уже заранее предчувствует свою

обреченность смерти

. (Перевод наш. — А. В.)

Веселое и жизнерадостное общество, в которое попадает Моцарт и душой которого он становится, изображено в новелле под знаком надвигающейся катастрофы. Этот идиллический мир обречен и вскоре будет разрушен: менее чем через два года во Франции грянет революция, старая культура Ancien Régime рухнет, Моцарт умрет в 1791 году. Эти объективно не связанные между собой события антиципируются здесь как звенья одной цепи.

Предвестия трагедии появляются уже на первых страницах новеллы: жалобы Моцарта на необъяснимые приступы меланхолии, его грустные мысли о быстротечности земной жизни, страхи Констанции перед финансовым крахом семьи, на грани которого Моцарты постоянно балансируют, и т. д. Сюжетной кульминацией трагической линии становится исполнение Моцартом арии «Vor der Morgenröte verstummt dein Lachen» из оперы «Дон Жуан». Рассказывая о создании этой арии, Моцарт, предчувствуя близкую смерть, говорит:

Mö rike E. Gedichte von Eduard Mö rike (Literaturstudium. Interpretationen). Stuttgart,

1999. S. 34.

Wiese B. v. Eduard Mörike: Sämtliche Werke in zwei Bänden. Bd. 1. München, 1967.

S. 275.

164 IV. Мифология художника

«Я сказал себе: если пришлось бы тебе умереть сегодня же ночью и оборвать на этом месте партитуру, улежал ли бы ты спокойно в гробу?»11. Детская песенка о черных лошадках в конце новеллы образует ее финальную коду.

Но это время — накануне гибели — является для Моцарта в творческом плане самым насыщенным и продуктивным. Ведь великое творчество соединяет обе стороны абсолютного бытия — жизнь и смерть, — таков его закон и принцип. В одном из самых прекрасных лирических текстов «An einem Wintermorgen, vor Sonnenaufgang» Мёрике поет гимн этому единству:

O ﬂ aumenleichte Zeit der dunkeln Frühe! Welch neue Welt bewegest du in mir? Was ists, daß ich auf einmal nun in dir Von sanfter Wollust meines Daseins glühe?

Гений иобщество

Померанец является символом не только музыки Моцарта, но и всей «оранжерейной» культуры эпохи рококо. И правда, эта культура

играет здесь далеко не последнюю роль. Она предстает перед нами во всем своем блеске — и что существенно — не только внешнем. Дух искренней сердечности и взаимной любви, юмор и талант, изумительный синтез вкуса, остроумия и умения жить, в котором разумная практичность гармонично сочетается с простодушием и щедростью, мудрой предусмотрительностью и искренним желанием угодить друг другу, делают это общество аристократичным не только по крови, но и по духу. Все эти люди, если воспользоваться выражением Шефтсбери, «виртуозы жизни». Душой этого общества выступают умные и благородные женщины — графиня, Франциска, и прежде всего Евгения, прелестное создание, духовная сестра самых возвышенных гетевских героинь: Наталии, Элеоноры Д´Эсте или Оттилии.

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. Л., 1928. С. 119.

Mö rike E. Gedichte von Eduard Mö rike (Literaturstudium. Interpretationen). Stuttgart,

1999. S. 15.

«Горький апельсин»: образ художника вновелле Мёрике… 165

Атмосфера высокой общительности, царящая в их гостеприимном доме, пришлась по душе Моцарту, который с первого мгновения чувствует себя среди этих открытых людей как дома. Их веселые шутки, жизнерадостный смех, меткие замечания, остроумные истории и галантные комплименты словно сотканы из той же невесомой материи, что и сама моцартовская музыка, а музыка и общительность гармонично дополняют друг друга:

Хотя исполнение и привело всех в чистейший восторг, все же самое содер-

жание послужило быстрым переходом к тому разгару всеобщего веселья,

в котором музыка сама по себе не играет больше никакой роли…

Но такие вещи почти не поддаются передаче: они собственно неповторимы,

так как отсутствует то, что делает их на своем месте и в свое время неотрази-

мыми, — нет общей приподнятости настроения, блеска, экспрессии лично-

го выражения в словах и взорах

Как Мёрике удается с помощью слов выразить эту тончайшую музыкальную ткань, для меня загадка и тайна. Так или иначе перед нами «прекрасное общество», миниатюра того эстетического государства, о котором писал Шиллер на последних страницах «Писем об эстетическом воспитании человека». В этом обществе свобода и необходимость, правила поведения и непринужденная атмосфера не противоречат друг другу, или, говоря словами Гёте, «где каждый мнит, что служит сам себе, / Где велено лишь то, что справедливо»

Отдаваясь власти музыки, исполняя дуэты вместе с невестой, целуя в губы красивую Франциску, Моцарт отменяет пресловутую оппозицию художника и общества, которую так яростно утверждал романтизм. Моцарт как бы заключает союз с прекрасным обществом, словно растворяется в нем, или, употребляя философскую терминологию эпохи, примиряет гений и вкус, продуктивную и рецептивную художественную способность, нарушая традицию, ведущую от гетевского Тассо к его романтическим двойникам — Йозефу Берглингеру, Францу Штернбальду и Иоганнесу Крейслеру. И само общество,

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. С. 86.

Там же. С. 84.

Гёте И. В. Торквато Тассо // Гёте И. В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 5. М., 1977.

С. 227.

166 IV. Мифология художника

с благодарностью, почтением и любовью принимающее в свои ряды гения, желающее во всем угодить ему, возвращает нас в добрые старые времена придворной культуры, когда умение создавать искусство и умение его понимать ценилось не менее высоко.

Но полагать, что антитеза гения и общества сводится у Мёрике к беспроблемной идиллии в духе бидермайера, было бы неверно. Действительно, его Моцарт прост и весел, он по-человечески счастлив в этот вечер и ни разу не принимает презрительной байронической позы. Но глубинное отчуждение искусства и жизни есть и здесь, хотя и предстает оно иначе. Это следует пояснить.

Во-первых, не надо забывать, что вечер в доме графа составляет лишь счастливое исключение из общего правила. Ведь из авторских ремарок и главным образом из рассказа Констанции мы узнаем, как потребительски относится общество к таланту художника, как искусно всякого рода проходимцы навострились вытягивать из его кармана деньги, как ловко так называемые ценители овладели искусством вежливой, но бессовестной эксплуатации его таланта, времени и здоровья, так что сам маэстро, часто вынужденный просиживать за инструментом на каком-нибудь дурацком званом вечере целую ночь, заигравшись как большой ребенок, не замечает собственного измождения и расплачивается за свою безотказность упадком жизненных сил. Все это рассказано без обличительного пафоса, сдержанно и тихо, однако с той неумолимой беспощадностью, на какую был способен в своих лучших новеллах разве что Людвиг Тик.

Впрочем, и это не главное. На фоне человеческого сближения Моцарта с семьей графа еще глубже раскрывается трагическая и независящая даже от него пропасть между миром духа и миром жизни, которую отражают две другие стороны музыки Моцарта, профанную и сакральную. Первая сторона доступна большинству, другая — малому числу:

Это была одна из тех блестящих пьес, где чистейшая красота, словно по какому-

то капризу, становится добровольной служанкой чисто внешней красивости,

но, и замаскированная в эту скорее произвольную игру форм и укрытая

за массою ослепительного блеска, она в каждом движении выдает свое ин-

тимнейшее благородство и расточительно изливает свой дивный пафос16.

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. С. 56–57.

«Горький апельсин»: образ художника вновелле Мёрике… 167

В новелле происходит постоянное колебание между чувственной, профанной оболочкой моцартовской музыки (так сказать, кожурой померанца) и ее идеальным, сакральным пафосом. Виртуозно меняя повествовательную перспективу, язык и ритм своего рассказа, автор позволяет ощутить обе эти стороны. Так, после нарочито несерьезных замечаний Моцарта о своей музыке, дилетантских стихотворных поделок Макса, добродушных шуточек графа, веселого смеха, поцелуев и т. п. слово берет сам автор:

Нам бы хотелось, чтоб читатель, хоть отдаленно, пережил то своеобразное

чувство, что пронзает нас подобно электрическому току и приковывает

на месте, когда до нашего слуха доносится из открытого окна аккорд и знаешь,

что он может долететь лишь оттуда, то чувство сладкой жути, охватываю-

щей, когда сидишь в театре перед спущенным занавесом, в то время как

настраивается оркестр. Разве это не так? Если в преддверии всякого высоко-

го трагического создания искусства, будет ли это «Макбет», «Эдип» или что

другое, витает трепет извечной красоты, то где же можно это ощутить

в высшей или хотя бы в той же мере, если не здесь? Человек желает и стра-

шится одновременно быть вознесенным над своим обычным «я»; он чув-

ствует, что бесконечное, касаясь его, сжимая его грудь, расширяет и с могу-

чей силой влечет к себе его дух. К этому присоединяется благоговение перед

совершенством искусства. Сознание, что ты наслаждаешься божественным

чудом, смеешь, можешь его воспринять как нечто родственное, влечет за со-

бою род умиления, даже гордости, самой чистой и прекрасной, быть может,

к какой мы способны

Примечательно, что, изображая музыку Моцарта, Мёрике говорит здесь не о ней, а о «нас», показывая музыку через описание процесса ее восприятия, и что особенно интересно — восприятия не чувственного, а интеллектуального, результатом которого является катарсис, т. е. возрождение человеческого Я за счет приобщения к божественной тайне жизни.

Но это не отменяет, а парадоксальным образом только подчеркивает идею автономии прекрасного искусства, выраженную в последней строке стихотворения «Auf eine Lampe»: was aber schön ist, selig

scheint es in ihm selbst.

Именно эту автономную, возвышенную и вечную сторону искусства подчеркивает М. Хайдеггер в дискуссии с Э. Штайгером

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. С. 110–111.

168 IV. Мифология художника

по поводу этого стихотворения Мёрике18. Напомним, что Хайдеггер предлагал понимать глагол «scheint» в последней строке как «светит» (lucet), а Штайгер как «кажется» (viditur). Для Хайдеггера истинное произведение искусства есть откровение сущности бытия. В произведении искусства бытие само себя показывает. Это самопоказывание бытия греки выражали при помощи слова «феномен», которое образовано от глагола «показывать себя» (phainesthai)

. Для обоснова-

ния своей мысли Хайдеггер ссылается на «Лекции по эстетике» Гегеля, в которых тот, как известно, выразил суть прекрасного как «чувственное сияние идеи». В музыке Моцарта сияет вечный свет идеи, который не зависит ни от времени, ни от места, ни от общества, ни даже самого маэстро, Вольфганга Амадея Моцарта. Это нечто существую щее само по себе. Евгения, как наиболее проницательная слушательница, способна воспринять нетварный свет полнее остальных и понять, что противоречие между тварным и нетварным, вечным и временным, феноменом и явлением всегда останется непреложным и никогда не будет отменено.

Образ художника

Предыдущие рассуждения подводят нас к центральному образу новеллы — образу художника. Образ гениального художника по-разному разрабатывается в литературе, и каждый писатель выделяет в нем чтото свое. В образе Моцарта, созданном Мёрике, это мотив щедрости и дарения. Моцарт — личность, дарящая себя окружающим. Речь идет, во-первых, о его материальной щедрости, о которой с пониманием и одновременно тревогой рассказывает Констанция. Но Моцарт делится не только имуществом, но и самим собой, своим талантом, своей музыкой, учреждая как бы новый тип культуры — культуру бескорыстия.

Дух этой культуры разлит по всей новелле, персонажи которой постоянно что-то дарят друг другу: карета, на которой чета Моцартов отправляется в путешествие, была подарком г-жи Фолькштетт, темный лес подарил Моцарту гриб, а графский парк — померанец, само

Staiger E. Mörike: Das verlassene Mägdlein // Staiger E. Kunst der Interpretation. Zürich,

1957. S. 34–49.

Ibid. S. 42.

«Горький апельсин»: образ художника вновелле Мёрике… 169

померанцевое дерево было подарком г-жи де Совинье бабушке Евгении, Моцарт получает в дар от друзей трость для прогулок, сам же дарит Констанции грабли и лопату для ее огорода, устраивает бенефис для бедной девушки из трактира и собирает пожертвования ей на свадьбу, нежданно получает в подарок золотые дукаты при содействии Гайдна, а в финале новеллы граф дарит Моцартам новую карету, как бы замыкая этим кольцо взаимного одаривания. Так возникает круговорот даров, которые как бы возвращают нас в те благословенные времена, когда все еще было общим, а за свое не беспокоились. Эта культура материального дарения продолжена культурой, так сказать, эмоционального взаимного обогащения, о которой шла речь выше. Ее подарками являются обоюдные комплименты, остроумие, юмор, взаимная заботливость и вся та бесцельная доброта, которая именно в силу своей непрагматичности делает жизнь эстетически прекрасной. В центре этого движения даров стоит сам маэстро, «гений саморастраты», его музыкальный дар, который изливается на мир как небесная благодать

. В целом

же новелла о Моцарте примыкает к модернистскому «дискурсу дарения», некоторые узловые моменты которого я эскизно намечу.

Меньше чем через 10 лет после смерти Мёрике, Ф. Ницше напишет поэму «Так говорил о Заратустра», одна из ключевых глав которой получит название «О дарящей добродетели» («Von der

schenkenden Tugend»). В ней говорится, как ученики Заратустры «на прощанье подарили ему (как и Моцарту) посох, на золотой руч-

ке которого была змея, обившаяся вокруг солнца. Заратустра обрадовался посоху и сказал:

Скажите же мне: как достигло золото высшей ценности? Тем, что оно необык-

новенно и бесполезно (ungemein und unnützlich), блестяще и кротко в своем

блеске; оно всегда дарит себя. Только как символ высшей добродетели до-

стигло золото своей высшей ценности. Как золото, светится взор у дарящего…

Необыкновенна и бесполезна высшая добродетель, блестяща и кротка она

в своем блеске; дарящая добродетель есть высшая добродетель…

Не случайно, что Г. Понгс называет Моцарта этой новеллы «гением полноты» (Genie der Fülle), противопоставляя Ленцу из одноименной новеллы Г. Бюхнера как «гения пустоты» (Genie der Leere).

Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 53.

170 IV. Мифология художника

Как и у Ницше, золото у Мёрике — это символ не скупости и корысти, а бескорыстия и дарения. Мифической прародиной культуры дарения в новелле выступают легкомысленно, я бы сказал вдохновенно, транжирящие деньги католические королевства — Франция и Неаполь, образующие смысловую антитезу протестантской Европе с ее этикой накопления.

Творческий «дискурс дарения

» этически и эстетически противостоит буржуазному «дискурсу потребления», о чем в XX веке писал немецкий философ Теодор Адорно. В 1951 году Адорно опубликовал книгу «Minima Moralia: Reﬂ exionen aus dem beschädigten Leben», ко- торую написал в годы Второй мировой войны. Она состоит из небольших афоризмов в духе Ницше и посвящена критике современного (капиталистического и тоталитарного) общества с его отчуждением, бездушной рационализацией и овеществлением и повреждением всех человеческих отношений. Одним из симптомов нравственного кризиса является, по Адорно, исчезновение культуры дарения. Так, один из фрагментов книги, названный «Тема психологии», имеет подзаголовок: «Механизм дарения», в котором говорится, что дарение в современном мире, как правило, превратилось в механизм, основано на расчете, сведено к закамуфлированному товарному обмену, дополнительному инструменту общественного отчуждения. Истинное дарение, наоборот, является средством его преодоления и возвращает жизни органическую основу22.

Но продолжим чтение «Заратустры»:

Вы стремитесь, подобно мне, к дарящей добродетели. Ваша жажда в том, чтобы самим стать жертвою и даянием, потому-то вы и жаждете собирать все богатства в своей душе. Ненасытно стремится ваша душа к сокровищам и всему драгоценному, потому что ненасытна и ваша добродетель в желании дарить. Вы принуждаете все вещи приблизиться к вам и войти в вас для того, чтобы обратно изливались они из родника вашего, как дары вашей любви23.

Высшей точкой саморазвития и образования личности, по Ницше,

должны стать саморастрата и самопожертвование.

Adorno Th. Minima Moralia. Frankfurt am Main, 1951. S. 47.

Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. С. 54.

<<< < Предыдущая 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 1617 / 2617 18 19 20 21 22 23 24 25 26 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]