Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
Но в ч¸м же эта большая правда, как в одном слове
выразить е¸?..
Сзади послышались шаги. Отец Антоний оглянулся:
к нему подходили двое странников с подожками и котомочками, один вроде попика, с постным личиком и
пронзительно-любопытными глаз¸нками, а другой смуглый, точно опал¸нный, с ч¸рными глазами, в которых
горел огонь неу¸мный и неугасимый. Завидев отца Антония, оба низко поклонились ему.
К тебе, отец Антоний... проговорил попик.
Побеседовать, коли милость будет...
Ну, садитесь, отдыхайте... ласково отвечал отец
Антоний. Откуда вы?
Да по совести ежели, то ниоткуда, отец... отвечал попик. Перекати-поле мы, бродячий народ: сегодня здесь, а завтра где Бог привед¸т.
Чего же вы эдак ходите-то?
Испытуем, где чем люди живут... сказал попик.
Града грядущего взыскуя... тихо добавил ч¸рный.
Вон вы какие!.. участливо посмотрел на них отец
Антоний. Ну, и что же проведали вы?
Не наш¸л я больших толков, отец... проговорил
попик задушевно. Везде одно и то же: нестроение, нечистота и п¸строобразные неправды. Скажи мне одно,
отец, молю тебя... ведь я знаю, что в миру ты большой
боярин был, что всего у тебя вдосталь было, и вот вс¸ ты
бросил и уш¸л в пустынь стало быть, знаешь же ты
что-то, что-то постиг!.. Так вот и скажи ты мне, ради Христа небесного: почему это я во вс¸м одно паскудство вижу?
За стеной леса, в обители, ударили к вечерне, и звуки колокола, важные, чистые, святые, поплыли над
лесной пустыней. Все трое перекрестились как всегда, больше по привычке.
Зайду, к примеру, я к обедне, поп проповедь говорит, продолжал отец Евдоким, а я слушаю и вижу, что
ему пуще всего удивить меня охота уч¸ностью своей или
там красноглаголанием... Почему это я никому и ни в ч¸м
поверить не могу? Царю не верю, патриарху не верю,
святым не верю, себе и то не верю!.. Иной раз словно и
412
самому Господу Богу не верю. И вот во всей этой блевотине вселенской точно тону я, захл¸бываюсь и постыла мне
вся жизнь часто так, что хошь и на вер¸вку да на перем¸т... И вот диво дивное и чудо чудное: из блевотины
этой самой взыскую всей душой, вот как Петруха сказал, града грядущего, града светлого, где была бы во
вс¸м чистота и лепота да аллилуиа бесконечная!..
Не ты один зов¸шь Бога из блевотины твоей...
отвечал отец Антоний. Разве не читал ты псалмопевца: спаси мя, Боже, я погряз в болоте глубоком и не
на чем остановиться, впал в глубину вод и стремление
их увлекает меня. Я измемог от вопля моего, засохла
гортань моя, утомился глаз в ожидании Бога моего...
Да что мне от того, что и другие изнемогают?!.
с тоской воскликнул попик. Я, я сам изнемогаю, сам
утопаю, сам погибаю... И... и вот говорю, а сам себя слушаю, себе не верю и сам себе противен до изнеможения... Есть ли спасение мне, отче? Или я проклят от
века? Ежели проклят, дык за что жа? И как, как войду
я в град грядущий, я, п¸с смердящий? Для брачного
пира, писано, нужны и брачные одежды, а у меня всего
только лохмотья кабацкие вонючие, и вонью этой вот
я ещ¸ словно и похваляюся...
Слабый я человек, и не вижу я ясно путей Господних... сказал тихо отец Антоний. Но мню, что
аллилуиа с гноища звучнее для Господа всех кимвалов
и тимпанов и органов доброгласных...
И я войду в град грядущий?!.
Наступило молчание только колокол пел за лесом. И трепетала душа отца Антония близостью Господа. И он поднял глаза на странников и отвечал уже не
им столько, сколько себе, уловляя словом ту большую
правду небесную, которая всю жизнь жила в н¸м:
Войти в град грядущий не можно потому, отец,
что мы все всегда в н¸м...
Как ты то мыслишь, отче? воскликнули оба
странника, жадно на него глядя. Как в н¸м?!.
Мы все в н¸м, в небесном Иерусалиме, с рождения нашего, но только ослеплены очи наши, и, не-
413
достойные, не видим мы его... с волнением проговорил отец Антоний, вставая. Вот он град небесных радостей... широко раскинул он руки, точно обнимая всю эту пылающую в огнях осени землю, и это
тихое небо, и вс¸, что в них. Нет иного града, как
тот, который уже дарован нам, но который скверним
мы всяким шагом нашим, всякою думою, всяким мечтанием! Отоприте золотым ключом любови вход в него
и вместе со всяким дыханием возрадуйтесь и восхвалите Господа...
В свете тихом, в свете вечернем пел за лесом колокол. И отец Антоний почувствовал с несомненностью,
что говорить больше нельзя, что нет на языке человеческом слова более высокого и более святого, чем то,
что он сказал, и что подобает теперь только одно: молитва. Отец Антоний молча низко поклонился обоим и
тихо уш¸л в свою хижинку.
Постояли они, помолчали и лесной тропой медленно пошли к обители. В душе Петра было строго и торжественно, но отец Евдоким уже потух. И вдруг он остановился.
А помнишь, как мы с тобой на Керженце были?
сказал он. Помнишь, пустил нас к себе ночевать этот
старовер сердитый?
Ну? невнимательно спросил П¸тр.
И было у него в избе полно девок грудастых в беленьких убрусах скитских...
Ну?.. внимательнее повторил П¸тр.
И вопросил я его о всех ж¸нках этих, и он сказал, что нет в них греха никакого, что вс¸ то поповские выдумки, что сам Господь заповедал человеку любовь... И все от Писания... тоже...
И он широко осклабился всеми своими ж¸лтыми,
изъеденными зубами.
А ты помнишь, что сказал только что отец Антоний? тихо сказал П¸тр. Он сказал, что с гноища
аллилуиа Господу всего сладостнее...
И, окинув восхищ¸нным взором сияющую в свете
вечернем землю, оборванный, в липовых лапотках,
414
истомл¸нных путями, он истово перекрестился и сказал тепло:
Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава Тебе, Боже...
Молча шли каждый в себе.
А ты отсюда куда думаешь? спросил отец Евдоким.
Никуда... отвечал П¸тр. Сичас пойду к игумену и попрошу благословения остаться при отце Антонии.
Он уже дряхл, буду носить воду ему, дрова, ходить за
ним. Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава Тебе, Боже...
Отец Евдоким подумал.
А что же, пожалуй, и верно... раздумчиво и печально сказал он и, в тоске, прибавил: Что, в самом деле, лапти-то зря трепать?..
В зв¸здную ночь, когда все спали, отец Евдоким повесился на вожжах в конюшне монастырской, над навозом...
ХLI. КРЕСТНЫЙ ХОД
Бежавший во время взятия Кагальника на Волгу
Ал¸шка Каторжный сразу бросился со своими на Астрахань. Федька Шелудяк, царствовавший вместо бежавшего Ивашки Черноярца в Царицыне, наказывал ему
во что бы то ни стало поднять астраханцев на новый
поход на Москву.
Только шевельнись чуть, опять вс¸ враз подымется... бешено сверкая глазами, говорил он. И главное, только время там никак терять не моги. Васька Ус,
слышно, хворает вс¸, так ты на него не гляди...
Ал¸шка пригр¸б со своими к Астрахани. Там митрополит с попами разв¸л в народе большую смуту. В конце апреля, в Страстную пятницу, по городу распространился слух, что юртовские татары опять привезли от
царя милостивую грамоту к астраханцам, но в город
показаться с ней боятся. После долгих криков и споров
старшины казацкие разрешили грамоту взять и прочитать е¸ народу, но когда е¸ прочитали, казаки стали
415
кричать, что грамота составлена митрополитом да попами, потому что, если бы была она настоящая, то была
бы она за красной печатью. И кричали:
На раскат митрополита, старого ч¸рта!..
Плохие вести для них шли отовсюду, и потому митрополит очень осмелел: он обличал, уговаривал и на
дерзких даже замахивался, тряся седой головой своей, посохом. Более политичный Иосель он вынырнул в Астрахани ласково и убедительно звал казаков удалыми добрыми молодцами, презрительно говорил о Москве и высоко держал знамя казацких
вольностей, втихомолку бойко приторговывал рыбой,
ш¸лком, старинным оружием, пухом, драгоценными
камнями, мукой и всем, что попадалось под руку.
Большинство казаков были уже должны ему впредь
до лучших врем¸н...
А против митрополита озлобление нарастало вс¸ более и более. Но покончить с ним ещ¸ не решались: уж
очень сан велик! Федька Шелудяк прислал из Царицына
посольство, настаивая, чтобы покончить с упрямым
попом. И долго, обсуждая это дело, гудел взволнованный круг.
Он ссылается грамотами и с Тереком, и с Доном, и с боярами... кричали казаки. От него вся и
смута ид¸т... И по какому такому случаю он на круг с
хрестом вышел?.. Что мы, нехрещ¸ные какие нешто?
Такие же православные хрестьяне... На раскат старого
ч¸рта!..
Митрополита сперва тут же, на кругу, раздели священники, а потом на Зелейном дворе палач Ларка стал
жарить старика на огне, пытая, с кем он грамотами ссылался и, главное, где его животы и казна. Потом Ал¸шка Грузинов сбросил измученного старика с раската... Тут
же кстати отрубили голову и приятелю Степана, князю
С. И. Львову, который до сего времени содержался в тюрьме. После этого составили торжественный круг и на том
кругу все, старшины, казаки донские, астраханские,
терские и гребенские и пушкари с затинщиками, и
посадские люди, и гостиные торговые люди, которые
416
уцелели, написали между собой приговор, чтобы жить
им всем здесь, в Астрахани, в любви и в совете, и никого в Астрахани не побивать, и стоять друг за друга единодушно, и идти вверх побивать изменников-бояр.
Эй, попы!.. Прикладывай руку за себя и за своих
чад духовных... крикнул Васька Ус, весь покрытый
какими-то язвами, в которых, говорили, были черви.
Живо!.. А то всех перебь¸м...
Приговор был подписан, казаки торжественно отнесли его в Троицкий монастырь, положили на хранение в
ризницу и тотчас же бросились снаряжать струги для
похода на Москву. Васька уже не мог из Астрахани двинуться, и место походного атамана с Царицына должен
был занять Федька Шелудяк. И казаки разом взяли Саратов, Самару и в июне осадили Симбирск, где воеводой был П¸тр Васильевич Шереметев. Переговоры с ним
не привели ни к чему, и казаки бросились на приступ,
но трижды были отбиты. Шереметев, осмелев, сделал
вылазку и наголову разбил воров. Побросав все, даже
часть своих товарищей, казаки бросились к Самаре, а
оттуда разошлись, кто куда хотел, только астраханцы
с Федькой во главе решили возвратиться в Астрахань.
Москва окончательно потеряла терпение, и бывший
симбирский воевода Иван Богданович Милославский с
ратною силой выступил водой на низ. Царь дал ему
право передать мятежникам его царское прощение: великий государь великие и страшные вины их отпускает
не иначе чего ради, а токмо ища погибших душ к покаянию и обращению. И получил воевода на дорогу от
царя в помощь икону Пресвятыя Богородицы, именуемая «Живоносный Источник в чудесех».
В отряде Милославского был и молодой Воин Афанасьевич Ордын-Нащокин, исхудавший и горький. Жил
он только одной думой: где она, что с ней? Куда занесла ее страшная буря? Поверить, что она каким-то чудом
уцелела, было невозможно, и бессонными ночами ему
такие мысли приходили о судьбе Аннушки, что он стонал, и не знал, что делать. В Самаре конечно, она
встретила царские войска крестным ходом во время
417
передышки войск ему удалось напасть на след е¸: была
при Степане, а потом бежала с каким-то жидовином
ночью, неизвестно куды. В Саратове город, конечно,
встретил их крестным ходом тоже была дн¸вка, но
Воин Афанасьевич не наш¸л никаких следов ни пропавшей девушки, ни таинственного жидовина и, разбитый,
с захолодевшей душой, возвращался к себе на берег, как
вдруг его остановила какая-то пожилая монахиня.
Ты, сынок, не из Москвы ли будешь? спросила она.
Из Москвы... отвечал он.
Ах, родимый, у нас в скудельнице монастырской
девица из Москвы лежит, одна-один¸шенька, никого
из сродственников нету... сказала монахиня. Нельзя
ли как объявить в войске, поспрошать, может, есть кто
из е¸ близких...
Как зовут е¸? спросил Воин Афанасьевич, чувствуя, как его сердце замерло и остановилось.
Аннушкой зовут е¸, родимый, Аннушкой, покойного самарского воеводы Алфимова дочка... сказала
монахиня. Да что ты, Господь с тобой?!
Веди меня к ней скорее, мать!.. едва выговорил
он. Скорее!..
Монахиня широко перекрестилась.
Господи Исусе Христе!.. Да уж я не знаю как...
Веди скорее!..
Да ведь, родимый мой, плоха она очень... Уж и
не бает совсем...
Да не терзай ты меня, мать!.. воскликнул Ордын страстно. Веди же...
Сводчатый полут¸мный коридор. Торжественно пахнет
ладаном и воском. Ч¸рные монахини низко кланяются
молодому воину... Отворяется дверь. На низкой, широкой
скамье лежит что-то плоское и прозрачное. И синие
бездны...
Он зашатался.
Аннушка строго нахмурила свои тонкие брови, с усилием всматриваясь в его смуглое, перекошенное страданием лицо. И вдруг синие бездны начали проясняться,
418
теплеть и в углах, у белого, точ¸ного носика налились
две огромные капли. Монахиня тихо от¸рла сл¸зы, они
налились опять и опять. И, не отрываясь, смотрели в его
лицо синие глаза, и разрывалась душа на части болями
острыми, нестерпимыми, нечеловеческими.
Аннушка... едва выговорил он.
Тень улыбки скользнула по бледным губам. Говорить
она не могла. Говорили только е¸ глаза...
Рыдая, он упал к е¸ одру, приник на мгновение лбом
к е¸ прозрачной руке и снова, оторвавшись, стал смотреть в глаза, и снова прижался лицом к ней... Страшный,
как ночной набат, кашель потряс е¸ пустую, гулкую грудь,
из угла рта протекла на подушку струйка крови, и синие
глаза, не отрываясь от его лица, стали стыть, заволакиваться, уходить... И по прелестному личику тихо разливалось выражение какого-то неземного покоя и нежности...
Вдоль берега, у стругов, уже пели настойчиво, повелительно медные рожки, призывая в поход...
Ордын не помнил, как очутился он на сво¸м струге. Он
не видел ни Волги солнечной, ни зел¸ных берегов, ни
бегущей на низ флотилии, для него весь мир был одной сплошной ч¸рной дырой, полной боли и рыданий. С
ним заговаривали он смотрел сумасшедшими глазами
и ничего не понимал. На него дивились, переш¸птывались, покачивали головами. Он сидел на носу один, смотрел в играющие волны, а сзади него солдаты тихонько
напевали новую московскую, такую унывную песню:
Схороните меня, братцы, между тр¸х дорог,
Меж московской, астраханской, славной киевской,
В головах моих поставьте животворный крест,
А в ногах мне положите саблю вострую...
Кто пройд¸т или проедет, остановится,
Моему животворному кресту помолится,
Моей сабли, моей вострой испужается:
Что лежит тут вор удалый, добрый молодец,
Степан, Разин по прозванью, Тимофеевич....
В Царицыне, конечно, встретили московскую рать
крестным ходом. А в последних числах августа Милославский обложил Астрахань. В городе начался голод.
419
Появились перебежчики. Их кормили, поили, ласкали.
Поэтому число их увеличилось. Казаки хотели было перерезать в Астрахани вдов и сирот всех ими казненных,
но это было уже невозможно. И всего больше помешал этому Иосель.
Иосель бойко торговал мукой, пухом, драгоценными вещами, старь¸м, птицей, давал деньги взаймы и
уже строгонько покрикивал на казаков.
Пхэ!.. И что они из-под себя думают?.. Захватили
какую-то паршивую Астрахань и думают, что завоевали вс¸ царство Московское... говорил он страшно
убедительно. И что вы хотите: чтобы в Астрахани были
свои порядки, в Царицыне свои, в Казани свои, а в
Москве опять свои? В государстве должен быть порядок,
чтобы можно было торговать, всюду ездить, делать
дела... А эти добры молодцы думают, что они Бог знает
каких делов накрутили, а на самом деле одна глупость
и необразованность... Конечно, вольности казацкие, я
не говорю, но надо же и торговать...
Вот проклятый!.. смущ¸нно бурчали казаки. И
туды крутит, и сюды, и никак в толк не возьм¸шь, чего
он хотит...
А другие, потолковее, предостерегали:
Опасайся, ребята: что-то наш Иосель переменился...
С Дона прибыло тайно посольство. И там дела были
невеселы. Всего хуже было то, что атаман Корнило
Яковлев и Михайло Самаренин возвратились на Дон не
одни, а со стольником Косоговым, который в¸з казакам милостивую грамоту, хлебный и пушечный запас
и денежное жалованье. Казаки крепко запасу обрадовались: на Дону благодаря всей этой смуте было голодно.
Косогова сопровождали рейтары. И чтобы почтить Москву, казаки встретили царского посла за пять в¸рст от
Черкасска, в степи.
По обычаю, собрался круг. Косогов чистяк и краснобай, державшийся очень уверенно, сообщил казакам, что Корнило Яковлев и Михайло Самаренин дали
в Москве за вс¸ казачество обещание принять присягу
420
на верность великому государю. Старики и вообще домовитые казаки с большой охотой согласились, но
молодежь и беднота подняли шум.
Мы рады служить великому государю и без крестного целования... кричали они. А крест целовать
незачем...
Три раза собирался круг, а столковаться вс¸ никак
не могли. Наконец, старики постановили: кто на крестное целование не пойд¸т, того казнить смертью по воинскому праву казацкому и пограбить его животы, а
пока не дадут все крестного целования, положить крепко заказ во всех куренях не продавать ни вина, ни другого питья, а кто будет продавать, того казнить со всей
жесточью.
Этого казаки уж не выдержали, и 29-го августа попы
привели к присяге атамана и всех казаков перед
стольником царским и его дьяком.
А теперь, казаки, крикнул довольный Косогов,
сослужите великому государю службу: идите под Астрахань чинить над ворами промысел...
Радостным сердцем пойд¸м!.. закричали казаки
посмышл¸нее. Будем всей душой служить великому
государю...
Но через некоторое время к стольнику явились старшины: они только что прослышали, что крымский хан
готовится со сто тысячной ордой напасть на Азов, и потому им никак невозможно покинуть Дон без защиты.
Стольник вынужден был принять это к сведению и руководству...
Замутился астраханский круг, когда донские послы
закончили свою печальную новость...
Сволочи!.. сплюнул кто-то.
Вольному Дону аминь... подв¸л итог другой.
Ну и москвитяне, чтобы им...
Вс¸ кончал!.. сказал Ягайка.
Он снова был в Астрахани. «Наша совсем заболталась... объяснял он. Не хочит псом сидеть тудысюды гулять хочит...»
421
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]