Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
ранен в руку, и Чикмаз, и Ягайка, тоже раненный в
лопатку. Ч¸рная яма эта была брошенное жилище работных людей именитого гостя Василия Шорина, который года три тому назад рубил здесь для аглицких
гостей мачтовый лес. Постелью казакам служили еловые лапы, уложенные на песчаном полу. Вход закрывался разбитой, щелястой дверью, обитой для тепла
прелой рогожей. И лица казаков были черны от копоти, и от этого ярче сверкали белки глаз. Кормились они
тем, что украдкой давали им мужики соседних деревень
да что могли они выпросить у монахов недал¸кого монастырька преподобного Саввы Нендинского. Таких
маленьких монастырьков было немало раскидано по
берегам рек этого глухого лесного края. Если монастыр¸к сво¸ дело делал, то он получал от великого государя и земли, и грамоты тарханные, которые освобождали от налогов его промыслы, а ежели стоял он «без
пения», то есть за царя и весь люд православный не
молился, то эти земли и грамоты у него отбирались и
он потихоньку пропадал: тогда и «богомольцы государевы» должны были сво¸ молитвенное тягло отбывать
ревностно. Таким вот тихо умирающим монастырьком
и была обитель преподобного Саввы Нендинского.
Отец игумен и хлеба давать не хотел было... сказал Чикмаз. Я постращал маленько старика красным
петухом, он и сдобрился. У нас, мол, сидит в землянке
сам Тренка Замарай, который Москву сож¸г, так уж с
вашим монастыр¸м он справится...
И в улыбке зубы его засветились розовым от огня
блеском.
Нет, ребята, что ни говори, а дела наши хны!..
сказал отец Смарагд, морщась от боли в раненой руке.
Переловят нас всех тут, как куропаток. По снегу следто не скроешь...
Да... вздохнул Трошка Балала. Утекай моя
Лохматка, пока Шарик не догнал... Я думаю на низ опять
податься: теплее там да и девки з......... И казаки чай
какое-нито коленце опять придумают...
342
Я тоже на низ хочу двинуть... сказал Васька-сокольник, пожимаясь: его что-то крепко знобило от сабельного удара князя Одоевского. Там вольнее...
Он решил с казачеством развязаться начисто и
жить на всей своей воле, как Бог на душу положит.
Может, даже и хозяйство сво¸ потихоньку завести
можно будет где-нибудь в диком поле, где гулящие
люди селятся. А то и так жить можно: сегодня здесь,
а завтра там...
И я казаковать на Дон... сказал Тренка.
И я... сказал Чикмаз. Только не на Дон, а к
Ваське Усу, в Астрахань. Там гоже. Опять можно будет
и к тезикам за зипуном сходить, а то ишь как обносился.
И он с улыбкой оглядел свои п¸стрые лохмотья и
разбитые лапти.
А я к своей чуваше паду... сказал Ягайка. Наша
лес балшой: никто не найт¸т...
Ну, а мне с вами не по пути... заметил отец
Смарагд густым басом своим. Я хочу на Бело-озеро
податься, к отцу нашему, святейшему патриарху Никону, посмотреть да послушать, что круг него люди
подумакивают... Думается мне, не таковский он мних,
чтобы смирно сидеть в Ферапонтовом...
Тебе-то гоже, отче... Ты прокормишься... сказал
Трошка. Спел где молебен какому-нито Симону-гулиману, лентяю преподобному, вот и сыт... А нам вот
каково будет?
Полно тебе слюни-то распускать... засмеялся
Чикмаз. Ещ¸ как мужики встречать-то будут!.. Конечно, маленько теперь полегче надо будет, без херукви и
без звону колокольного...
Самое лутчее и вам разойтитца розно... сказал
отец Смарагд. Кучей не пройти, а врозь везде ход...
И у всех сжалось в сердце: ох, пройдешь ли?
Рокотал, и шипел, и плясал огонь. Над головами
снаружи лес шумел и звенел под ударами вьюги, и,
шипя, тянула поземка, занося всякий путь, всякий
след...
343
А какую песню Васька наладил, ай-ай!.. сказал
Ягайка. Длинный, длинный, совсем как чувашски,
только ещ¸ лутче...
Да, гожа песня... согласился Чикмаз. Давайте-ка, от нечего делать, спо¸м...
Знобит вс¸ меня что-то... нехотя сказал потухший Васька, блестя глазами. Притка, что ли, какая
прикинулась...
Ну, знобит!.. Спо¸м, вот и согреешься... Давай запевай...
И Васька, облокотившись на еловое изголовье сво¸,
тихо и грустно, чистым тенорком своим зав¸л:
Ах, туманы вы, мои туманушки...
И загудели казаки унывно и задушевно:
Вы туманы мои непроглядные,
Вы туманы мои непроглядные,
теплее повторили все и с тоской безбрежной бросили:
Как печаль-тоска, ненавистные!..
И снова горячее, задушевнее, звеня слезами невыплаканными, залился Васька:
Не подняться вам, туманушки,
Со синя моря долой,
Не отстать тебе, кручинушка,
От ретива сердца прочь...
Ты возмой, возмой, туча грозная,
пели казаки в тоске неизбывной,
Ты пролей, пролей част крупен дождик,
Ты пролей, пролей част крупен дождик,
Ты размой, размой земляну тюрьму.
Чтоб тюремнички разбежалися,
Во т¸мном бы лесу собиралися,
Во дубравушке, во зел¸ненькой...
Ночевали тут добры молодцы,
Под бер¸занькой они становилися,
На восходе Богу молилися,
344
Красну солнышку поклонилися:
«Ты взойди, взойди, солнце красное,
Над горой взойди, над высокою,
Над дубравушкой, над зел¸ною,
Над урочищем добра молодца,
Что Степана свет Тимофеича,
По прозванью Стеньки Разина...
Ты взойди, взойди, красно солнышко,
Обогрей ты нас, людей бедныих,
Добрых молодцев, людей беглыих...
Вс¸ стихло. Васька упал лицом в сво¸ еловое изголовье. Сердце тоска схватила клещами железными. Было
тихо в землянке только огонь ворчал, да за дверью
щелястой вьюга билась. Отец Смарагд вышел до ветру
и, по¸живаясь, вернулся и сказал:
Ну и крутит!.. Ежели так всю ночь будет, бродна
дорога будет, и не пролезешь...
Ещ¸ день обожд¸м...
А жрать что будешь?
Добудем... Мужики дадут...
Мужики твои, бают, молебен Савве Нендинскому петь собираются об утишении брани междоусобной...
Дык что? У них это не мешает: молебен молебном, а дело делом... Народ тонкий...
Охо-хо-хо-хо... Давайте-ка лутче спать ложиться,
ребята... Утро вечера мудренее...
И то правда... Гоже хошь тепло у нас в хоромах-то...
Все разобрались по своим логовищам. Плясал свою
тихую пляску огонь. Дым сизым пологом стоял под бревенчатым, вспотевшим потолком. Думы тянулись серые,
длинные, как осенний дождь. И один за другим казаки
засыпали.
Не спалось только Ваське. Его бросало то в озноб
колючий, то в жестокий жар, и голова болела нестерпимо. Вспоминалось ярко прошлое: крутой боярин его
князь Ю. А. Долгорукий, как он теперь голоту-то чехвостит!.. Москва златоглавая да сытная, потеха соколиная любимая и его серый Батый... Как он тогда царского-то Буревоя обрезал как пить дал!.. И он снова
345
ощутил на рукавице своей тяж¸лую птицу, услышал
злой, нетерпеливый крик е¸, и повеяло в жаркое лицо
его ветром от сильных крыл. «Да будя тебе, погоди!..»
И вдруг вс¸ разломалось и провалилось, и море лазоревое раскинулось перед ним, и берега солнечные, зел¸ные Мазандарана с белыми минаретами, и затеплилось сердце: Гомартадж... И опять в неожиданном изломе преломилось вс¸, и увидел он Волгу, и пол¸т стругов, и торжественные встречи в городах попутных... И
вот вдруг в конце всего землянка ч¸рная... А завтра все
полезут опять по снегу незнамо куда... Ну, да ладно,
только вот испить бы... испить бы... испить бы... Точно
огн¸м палит вс¸ тело, и что-то давит и душит нестерпимо, и какие-то ураганы крутят вокруг... Испить бы...
испить бы... испить бы...
Васьк, а Васьк?..
Он слышал зов, но не мог ответить ничего, потому
что самое главное было испить бы... испить бы... испить
бы... У-у, какое это длинное, тоскливое, индо сл¸зы
просятся...
Ребят, а дело-то Васькино табак!.. сказал отец
Смарагд. Не отзывается и горит весь, как в огне...
Ну-к что ж теперь делать?.. сказал Балала.
Пущай лежит, а нам вс¸ одно идти надоть, потому ежели нагрянут сюда приказные, дык...
Чикмаз бешено посмотрел на него...
Стали думать и гадать: как быть? Выглянули: буря
стихла. Было морозно и ясно. И по снегу видно было,
что на зорьке подходила к землянке волчья стая...
И нечего тут головы ломать... решил Чикмаз.
Иди всякий, куды хочет... Вс¸ одно пропадать...
Решили: правильно!.. И стали умом раскидывать: кому
на Мамариху выходить, кому на Ремни, кому на Вошелово, порозь чтобы... Оставили Ваське хлеба, воды в
разбитом горшке, дров принесли. Пожевали на дорогу
чего-то, постояли над Васькой и из нестерпимого смрада землянки вышли на волю. Было очень бродно. Душисто пахло свежим снегом и хвоей. Жить можно было бы,
346
пожалуй, и гоже так, по крайней мере, говорило и
солнце, и небо чистое, и лес тихий да пахучий...
Выбились выше чем по колена в снегу на глухую лесную дорогу. Пошли молча гусем. На каждой пов¸ртке
отставал то тот, то другой, кому куда надо было. Прощались до увидания на низу, на воле, у казаков. Чикмаз решил заглянуть к преподобному Савве Нендинскому, к дружку своему, игумену.
Опять?.. зло воззрился на него старик игумен.
Опять.
Я старосту с мужиками позову...
Чикмаз быстро вынул откуда-то отточенный нож
обыкновенно нож русские люди того времени носили,
как и другие мелкие предметы обихода, за голенищем,
но у Чикмаза голенищ не было, и значительно показал его игумену...
Вот что, батя... сказал он. Я не люблю, которые зря языком лала разводят. Нас в лесу осталось только двое. Мы тоже скоро уйд¸м. У нас ничего нету, а у
тебя в кладовых кое-что складено. Поделись. А ежели
старосту, так я к тебе ближе старосты...
Вот накачались вы на мою голову!.. зло проговорил игумен. Ну, что ты тут будешь делать? А? Ну,
что тебе еще надо?
Чикмаз получил хлеба ковригу, суш¸ного судака,
луку, соли.
Ну, спасибо тебе, отче... сказал он. Покедова
прощай. И слушай: живу я на шоринской разработке,
ты это знаешь. Так скажи всем, чтобы меня там не тревожили, а то я и осерчать могу. Понял? Ну, вот... Ещ¸
пару деньков передохн¸м, а там и ходу. Так уж и быть,
ослобожу тебя... Прощай покедова...
Иди уж, разбойник эдакий!.. Накачались вы на мою
голову...
Чикмаз своим следом полез опять в лес. Огонь у Васьки потух, и в землянке стояла стыдь. По снегу было
видно: подходила к землянке лиса. Васька что-то мямлил про себя, горел и никак не отзывался. Чикмаз за-
347
ж¸г огонь, почистил землянку и, так как делать вс¸
равно было нечего, стал сушить портянки у огня. Чистое горе: совсем истлели!.. Надо будет у отца игумена
холста попросить ему, чай, бабы натаскали много.
Потом стало ему скучно. Он позевал, позевал да и л¸г
опять спать...
Васька очнулся только к ночи. Он едва языком владел. Ни пить, ни есть он не мог и только вс¸ смотрел в
зверское лицо Чикмаза мокрыми, понимающими глазами. А потом сделал усилие и прошептал:
Òû... èäè... ß... âñå... îäíî... ïî... ìðó...
Но... но... но... строго сказал Чикмаз. Что я
тебе, мешаю, что ли? Ишь, боярин какой выискался!..
Не твоя, чай, землянка-то, а шоринская. Куды я пойду по такому снегу? Вот промнут дороги маненько, тогда
и айда... А ты бы, может, рыбки сол¸ненькой съел?
Судак... Очень отец хандримандрит хвалил... А?..
Васька ничего не ответил, только смотрел вс¸ ему
в глаза этими своими мокрыми, теперь вс¸ наскрозь
понимающими глазами, от которых было неловко. И
Чикмаз стал внимательно подгребать угли. И слушал,
как тяжело дышит Васька, точно в гору высокую лезет... А когда он, спустя некоторое время, осторожно
покосился на больного, Васька был уже снова без сознания.
Но прежней тяготы Васька не чувствовал нисколько,
напротив, было светло и радостно в степи бескрайной,
и цветы лазоревые цвели вокруг, и неизвестно куда убегала дороженька безвестная, а на краю е¸ бер¸зка стояла одинокая, беленькая, что вот твоя невеста... Васька
умилился и почувствовал, как в душе его привычно забродила песня и слова нарядные, ласковые вот про эту
самую бер¸зку в степи бескрайной, про эту вот дороженьку, про вольную волюшку сами собой складываться стали... шире, шире, звонче, чище индо вот слеза
прошибет... И вс¸ как-то рассеялось кончилось...
Чикмаз перекрестился и закрыл нежно-голубые глаза
Васьки. И сел у огня... Рассвет был уже близок. И как
348
только появились в небе розовые отсветы зари дал¸кой,
Чикмаз взял Васькины портянки, собрал свои пожитки и харчи в сумку холщовую и вынес их за дверь. По
снегу разбегались во все стороны следы звериные. Чикмаз подумал и пош¸л в лес, натаскал к землянке вершиннику, что остался тут после разработки. Затем он
снова спустился в землянку огонь догорал и подош¸л к Ваське, длинному и ж¸сткому, но с умильнокротким выражением на молодом красивом лице. Посмотрел, посмотрел на него Чикмаз, перекрестился и
вдруг поклонился Ваське в землю, точно вот боярину какому или царю! И опять встал, перекрестился несколько раз, решительно вылез из землянки, завалил
дверь вершинником от зверя и исчез в лесу...
XXXV. ÊÒÎ ÊÎÃÎ!..
Бегство пораж¸нного под Симбирском Степана вниз
по Волге было совершенно не похоже на его недавнее
триумфальное шествие вверх. Слухи о том, что случилось под Симбирском, несмотря на всю поспешность
казаков, опередили их, и Самара заперлась и не пустила их к себе. Заперся Саратов. Люди мстили казакам
за сво¸ легковерие, за свое разочарование, за близкую
расплату и за то, что казаки под Симбирском, спасая
свою шкуру, предали почти безоружных крестьян воеводам. И не было на стругах прежней крылатой веры,
веселья прежнего, прежних неумолкающих песен... Казаки были смутны, тревожны и раздражительны. Степан не раз ловил на себе их угрюмые взгляды. И часто
вспыхивали ссоры и драки по пустякам...
И когда Степан прибыл в верный ему, но тоже заметно разочаровавшийся и в нем, и в его деле Царицын, у
толпы всегда прав только тот, за кем успех, любопытные густо толпились на берегу, но прежнего одушевления не было совсем. Казаки перед царицынцами ботвили, бахвалились и грозили вдругорядь тряхнуть Москвою
349
покрепче, но, когда страдающий от ран Степан рассказывал раздобревшему на покое Ивашке Черноярцу и другим царицынским старшинам о своем походе, его слушатели помалкивали, глаза их были точно чем застланы и
это было Степану чрезвычайно противно.
А ночью, в жарко натопленной опочивальне воеводы, утонув рядом с ним в перинах и обвив его мягкой,
полной рукой, Пелагея Мироновна ворковала Ивашке:
Ну что? Говорила я тебе!.. Все вы эдак-то: у бабы
волос долог, а ум короток. Ну, а теперь что скажешь?
Набили ему мурлетку-то воеводы в Синбирском, а сюда
придут, и здесь то же будет. Ишь, тожа чего вздумал!.. А я
тебе говорила и ещ¸ раз скажу: давай-ка подобру-поздорову убер¸мся куда подальше... И будем там на спокое жить
за милую душу... На ч¸рный день хватит, слава Богу...
Да, Ф¸кла, куды ты денешься-то, ну?! в сердцах сказал Ивашка. Вверху воеводы, внизу Васька Ус,
за Волгой калмыки, на Дону казаки... Куды бросишься?.. Умна тоже больно стала!..
Ну, ну, ну... прижалась она к нему. Развоевался, воевода!.. «Всех исподтиха выведу...» Ты мне только
скажи, хочешь ты уехать али нет, а остальное уже не твоя
забота... И не забывай: ежели сюда воеводы подойдут, тебе
несдобровать да и мне не больно сладко будет. Нюжли не
пожалеешь ты лапушки своей? А? Что молчишь-то?
Ивашка весь даже похолодел при мысли о е¸ судьбе, если придут сюда воеводы. Он крепко обнял е¸.
Ну, так что же ты придумала? Говори... И сам
вижу, что дело табак. Степан хоть и ботвит, а и сам не
знает толком, что делать...
А-а, Степан!.. пренебрежительно повторила
она. Наш¸л тоже сокровище... Наговорили, и пуля его
не бер¸т, и против сабли слово знает, а его вон как
обработали. Только бы поскорее развязаться с ним... Так
ты не покинешь меня, а?
Как я тебя покину, когда только в тебе весь и свет
мой... жарко прошептал он. Ведунья ты... Точно вот
опоила меня чем... Ну, говори: что ты там придумала?
350
Человечка я такого нашла, который бер¸тся нас
до Литвы или там до ляхов отвезти... прошептала она,
ластясь к нему. А там лети, куда хошь... Ты смотри не
проговорись только. А завтра, если хошь, я сведу тебя
с ним и все вместях дело и обговорим...
Òàê ÷òî...
Ах ты, сокол мой!.. Милый... Уж как я тебя там
любить буду...
Утро выпало очень беспокойное. С Дона от Фролки
явился вдруг к Степану гонец, весь обмерзший в степи
холодной. Он прин¸с нерадостные вести. Фролка, освободившись от брата, возомнил себя всему делу головой
и, собрав небольшой отряд голоты, поплыл Доном
вверх и напал на Коротояк. А в соседнем Острогожске
стоял с ратной силой воевода князь Ромодановский.
Узнав о нападении на Коротояк, он поспешил на выручку и растрепал Фролку «поч¸м здря». Казаки бросились на своих стругах и бударках опять Доном вниз. Но
пока Ромодановский хлопотал в Коротояке, в Острогожске поднялся полковник Дз... Дз...
А, нехай его бисы возьмуть!.. махнул рукой
казак.
Не выговоришь... Дз...
А ну, ч¸рт, вези!.. вспыхнул сердитый Степан.
Дзинковский...
Он знал Дзинковского, потому что сносился с ним
грамотами.
Ен самый... подтвердил казак. Ну, поднял он
в городе народ, утопил воеводу, но дальше дело не
пошло: протопоп соборный да сотник один успокоили народ, связали того самого Дз... Дз... а, хай ему
бис! да в тюрягу его и упрятали. А жинка его, этого
самого, которого не выговоришь, гонца к нам, в Кагальник, послала, кузнеца одного острогожского: спешите-де, казаки, на выручку... Люди Ромодановского
кузнеца того схватили и полковнику тому и его пани
на плахе головы срубили. Зашумели было и слободские полки все, да полковник сумской Кондратьев их
351
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]