Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
много рыбы всякой, много сладких медов да воску ярого
приносили бортники из глуши заветных заволжских
лесов с бортных ухожаев, и не сосчитаешь всякого зверя
по зверовьям бескрайним, да какого зверя: и соболь
драгоценный водился в тех лесах, и куница, и лиса черно-бурая, московскими боярами да боярынями излюбленная, и боб¸р седой, ровно вот мукой по хребту-то
обсыпанный. Но ещ¸ очень, очень редки были тут посилья новос¸лов, займища каких-нибудь захребетников,
бобылей голых или гулящих нетягольных людей, первые починки, первые деревни. А о с¸лах и говорить нечего: ни одной колоколенки не маячило ещ¸ среди всего
этого раздолья неоглядного...
Бодро и весело пришли казаки в Саратов. Городок
только недавно перенес¸н был на правую сторону реки:
раньше был он на левом, луговом берегу, чуть повыше
теперешнего. Но в начале XVII века ордынцы, степняки, дотла разорили его. Его поросшие бурьяном и крапивой развалины притягивали к себе всяких гулящих
людей, которые искали тут вс¸ «поклажев», то есть кладов: вс¸ вокруг было ямами изрыто. Да и не только гулящие люди пытали тут счастья. Сохранился строгий
выговор Алексея Михайловича одному стрелецкому голове: вы-де, стрельцы, посланы на низовые города по
важному делу государскому, а заместо того вы в старом Саратове поисками поклажев занялись...
Саратовцы были уже подготовлены к при¸му дорогих гостей и без единого выстрела широко распахнули
перед ними городские ворота. Казаки вмиг порешили
воеводу, всех дворян и приказных, животы их подуванили и, введя в городе казацкий порядок, поставили
атамана и с песнями двинули дальше.
Без всякого труда и без единого выстрела овладели
казаки небольшим острожком, который поставлен был
в начале Жигулей, и с громкими песнями боролись
они с очень быстрой в этой прекрасной теснине рекой и так выбились к Самаре-городку, построенному
при Феодоре Иоанновиче. Там при их приближении
242
вспыхнула смута: одни хотели остаться верными Москве, а другие тянули за казаков. Сторонники вольности победили и с радостными кликами впустили в город казаков. Повешенный на крепостной башне на случай появления врага вестовой колокол молчал. Казаки
сразу утопили воеводу Ивана Алфимова, того самого,
что в Москве суседом боярина Ордын-Нащокина был,
перебили всех дворян и детей боярских и ввели и здесь
казацкое устройство. А так как надо было отдохнуть
маленько, починиться, в пути-то оно вс¸ враз снашивается, привести дела в порядок, то и решили старшины пробыть здесь несколько дней. И Степан поселился в воеводских хоромах и на ночь взял к себе дочку
воеводы, Аннушку, тихого ангела с синими глазами...
Тем временем конница стала станом на другом берегу. Здесь край был уже засел¸ннее, и по самой луке
были уже довольно значительные селения, как Рождественское, Выползово, Ширяев Буерак, Моркваны...
Стоявшие тут некогда татарские и болгарские селения
давно уже исчезли без следа. И казаки не могли досыта
надивиться красоте и богатству края...
Ну, полковник, тут мне надо в сторону маленько
с казаками понаведаться... сказал, отдохнув после
перехода, Ивашка Черноярец. Я не надолго.
Ну, что ж, валяй!.. попыхивая своей трубочкой,
отвечал Ерик.
И, выбрав себе с полдюжины добрых казаков, Ивашка поскакал к Усолью. Места тут были вс¸ уже знакомые. Под селом Новый Теплый Стан, что на Брусяном
ключе, Ивашка повстречал двух бортников знакомых,
Федьку Блинка да Спирьку Шмака.
А-а, гора с горой!.. А что, ребята, старец Левонтий вс¸ тута?
А куды ему, стервецу, деться?.. отвечал Блинок,
вес¸лый парен¸к с косыми глазами. Одно время жил
он на берегу, на Волге, ну только теперь там заступил
его старец Лука Беспортошный, а с ним десять дет¸нышев...
243
Казаки заржали.
Что это вы как непригоже прозвищу-то ему дали?
Чай, старец, лицо духовное, наставник душ наших...
Его все так зовут... засмеялись бортники. Потому он как за рыбачью снасть, так первым делом портки долой: эдак, говорит, куды способнее. Ну, а между
протчим, обделистый монах: срубил на берегу баньку
да и бер¸т с проезжающих по полуденьге с головы. Известно, в путине-то оно гоже попариться, вот и несут
ему денежки со всех сторон...
Оборотистый монашек!..
Им никоторому перста в рот не клади, откусят
и не заметишь... сказал Спирька, веснушчатый, но
ловко сбитый паренек во вс¸м домотканом и в ловко
прилаженных лапотках. Ты погляди тут какие палестины земли-то вокруг, а вс¸ монахи расхватали: то Чудова монастыря, то Новоспасского, то самого патриарха... Не зевают!.. И боярин Морозов, свояк цар¸в, такой кус ухватил, завалишься... Ну, а вс¸ же супротив
отцов духовных никто сустоять не может...
Это было правда. Высшее духовенство и монастыри
хватали себе земельные угодья, где только могли. Патриарх Никон первый подавал пример этого безграничного стяжания: до него патриарших крестьян было десять тысяч дворов, а после него осталось двадцать пять
тысяч. Светская власть, цари московские очень косились
на это засилье батюшек, на это сосредоточение в их руках огромных земельных богатств, и много раз пытались
бороться с этим, но попики весьма цепко держались за
свои землицы и не останавливались решительно ни перед чем, чтобы отстоять их. Стоило Ивану III чуть призадуматься над этим вопросом, как Иосиф Волоцкий,
один из величайших погубителей духа Христова в Православной Церкви, сразу же публично заметил, что над
царем могут царствовать и скверные страсти, и грехи, и
лукавство, и неправда, и гордыня, и ярость, и неверие,
и хула, тогда царь не только не Бог, но даже и не Божий слуга, но дьявол, и не царь, но мучитель. И несмотря
244
на то, что Иван III был человек крутой и смелый, который не побоялся бросить вызов могущественной Орде,
несмотря на то, что царя в этом деле поддерживал кроткий и чистый Нил Сорский со своими заволжскими
старцами, которые настаивали на нестяжании и на том,
чтобы иноки «кормили бы ся рукоделием», то есть жили
бы от трудов рук своих, победил вс¸ же Иосиф Волоцкий, и грозный Иван III должен был убраться в тараканью щель. Князь Курбский указывал на опасности этой
жадности батюшек бесплодно: и Иван IV не мог поделать с батюшками ничего. В числе условий, поставленных польскому королевичу Владиславу при избрании его
цар¸м московским, было и требование о полной неприкосновенности имуществ и доходов попиков. То же определ¸нно было поставлено на вид правителям и уставной грамотой 1611-го года. В 1648-м году люди всех сословий подали Алексею Михайловичу челобитную, чтобы
он отобрал у духовенства все вотчины, неправильно им
приобрет¸нные, но и Алексей Михайлович справиться
с батюшками не мог, ибо Никон указывал православным, что власти небесные, сиречь духовные, преизряднейше суть, нежели мира сего или временные, и потому имат царь быти менее архиерея. И в самый чин православия батюшки ввели такую жемчужинку: «Все начальствующии и обидящии святыя божия церкви и монастыр¸ве, отнимающе у них данные им села и винограды, аще не престануть от такого начинания, да будут
прокляты...» И в одном синодике, сохранившемся от тех
врем¸н, есть на полях пометка для дьякона: «Возгласи
вельми!..»
В результате такой настойчивости батюшек было то,
что Адам Климент, посетивший Россию еще в 1553-м
году, писал, что монастырские имения составляли о ту
пору одну треть всего государства!..
И, обеспечив себя таким образом, батюшки строго
исполняли заповеди Христа и нисколько не заботились
о завтрашнем дне, были веселы, как птицы небесные,
и украшены не только как лилии полей, но даже бо-
245
лее, чем Соломон во всей славе его. Об этом остались
очень яркие свидетельства того времени. Так, ещ¸ на
Стоглавом соборе отмечено было, что «многие стригутся
покоя ради телесного, чтобы всегда бражничать и по
с¸лам ездити прохлады для», а пламенный, так жадно
тянувшийся к правде Максим Грек горевал, что монах
«часто пиан, весь червл¸н и безчинно слоняяся и прегордая вещавает». Монахи, по его словам, заботятся
только о том, чтобы украсить себя «п¸стрыми и мягкими шелковыми тканями, златом же и серебром и бисеры добрыми». «Чернец тщится богатства ради да получит некие земные славицы», а получив эти славицы,
думает, что «над законом владети поставлен есть... гордится, беззаконствует, люте гневается, мучит, связует, мзды емлет, блудно питается, вся его мудрование
злато есть, и много мятежное ему попечение, како угодити властем. Язык же его разреш¸н священных уз молчания вся с яростью вещает и досажением, ниже рука
его безмолвствует, но на высоту жезл воздвигши, хребет мужа убогого ударити ярясь, к сим же погубив и
душевную доброту». В бесчисленных вотчинах своих батюшки приберегали зерно на голодные годы, чтобы
продать тогда его подороже, а крестьяне их «томились
в житейских потребах, обильна сия им уготовляюще,
во скудости и нищете всегда пребывали, ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды и без соли от последния нищеты». Они морили крестьян «безпрестанно и
всяческими роботами, внутри же и вне горчайше им
житие соделающе, кроме щедрот и милости».
А иерархи в это время, святители, хвалили Бога «пения красногласными, шумом доброгласным светлошумных колоколов, миры благоуханными, иконы велелепне украшая златом и серебром и многоценными
камении», а восхвалив всем этим шумом Создателя,
«светло и обильно напивались во вся дни и пребывали
в пианстве и всяческих играниях», но «сирот и вдовиц
безщадно и безмилостиво расхищали». Те дары и вклады, которые назначались на нужды церкви и на бедных,
246
они брали себе «в различна наслаждения душ и украшения ризное и светлопирование», в котором принимали участие и их богатые друзья и родственники, а
«нищих и сирот мразом и гладом тающих и вне врат
стоящих и горько плачющих своея скудости ради, прежде обложивши горькими лайбами, отгоняли кинувше
кус хлеба гнилого». А когда светская власть обходилась
очень уж круто с «сиротами государства московскаго»,
тогда батюшки выступали со своим «печалованием».
Особенно восторжествовал в Русской Церкви этот дух
Иосифа Волоцкого во времена патриарха Никона. Высшее духовенство по-тогдашнему «власти» жило
богато, во дворцах, окруж¸нное многочисленным двором: священники, дьяконы, монахи, певчие, чиновники, прислуга сотнями кишели вкруг них. Особенно
широко жил сам Никон, выстроивший себе дворец
исключительной роскоши. У него были свои золотых дел
мастера, портные, кузнецы, каменщики, столяры,
живописцы и двадцать пять тысяч крестьянских семей.
И до того весело проводил свое время среди этой роскоши патриарх всея Русии, что даже Тишайший вынужден был ставить стрелецкие караулы к его покоям, дабы
держать святителя в пределах хотя некоторой пристойности. Так веселились и другие святители. И в этом бешенстве разврата доходили они до того, служители алтаря Господня, что к обедне, даже летом, они ездили
в санях: так поч¸тнее!..
И потому ставили батюшек тогда все весьма невысоко: по Уложению за оскорбление попа полагалась
пеня всего в пять рублей, столько же, сколько за бесчестье черемисина или мордвина какого-нибудь или за
убийство собаки. И безобразники того времени говаривали: «Бей попа, что собаку, да кинь пять рубл¸в».
И потому вполне естественно, что, как только разнеслась среди усольских мужиков все они были «властелинскими», то есть батюшкины, радостная весть,
что нагрянули казаки и ищут старца Левонтия, все работы были брошены и мужики и бабы кинулись про-
247
мышлять старца. И когда Ивашка Черноярец с казаками въехали в околицу Усолья, Федька Блинок да Спирька Шмак, пробежавшие леском напрямки, уже держали связанного отца Левонтия впереди большой и возбужд¸нной толпы крестьян и работных людей с солеварниц монастырских.
Он заложился было на Ногайский Брод, косматый... возбужд¸нно галдела толпа. Да ребята переняли... Как заяц, косматый блядун стреканул... Ну, да
теперь не уйд¸шь!..
Ха, теперя не уйт¸т... повторял, спешившись,
Чувашин Ягайка. А... К чуваше прикадил, речка купать гонял, кереметь ногами топтал, крест насильно
надевал теперя не уйт¸т!..
И его медвежьи глазки горели, как угольки.
Казаки спешились. Мужики уважительно принимали от них коней, и на лужайке, посреди небольшой,
серой, нелепо разбросавшейся по косогору деревни,
православные любили селиться «на врагах», образовалось судилище. Ивашка с казаками сели на толстое
бревно, которое положено было тут вместо скамьи для
сельского схода. Мужики стали вокруг.
Бабы все по домам!.. крикнул Ивашка. Живо...
Да не замай... протестовали бабы. Чай все мы
знаем, каков он кобель есть... Не замай!
Все по домам!.. строго повторил Ивашка. А то
враз казаки в плети возьмут... Н-ну?!
Бабы, нехотя, ворча, потянулись к избам, но останавливались, оглядывались, собирались группами.
Ивашка издалека грозил им плетью, и они, нехотя,
вразвалочку, шли дальше. Левонтий, рослый, жилистый, с большим носом и свалявшейся соломенного
цвета бородой, в ч¸рном подряснике, озирался, как
затравленный волк.
Ивашка встал.
Ну, православные, растабарывать нам больно не
о чем... сказал он. Дела этого старого колдуна всем
известны. Поиздевался он над всеми нами досыта. Те-
248
перь наш чер¸д: долг платежом красен. И я приговариваю: отрезать ему...
Правильна!.. загудела толпа. Молодцы...
Нет ли тут у кого из шабров толстого чурбана
вот что косы отбивают?..
Можна...
Волоки!..
С соседнего двора выкатили толстый круглый чурбан,
поставили его «на попа», и Ивашка, вынув кривой нож,
попробовал большим пальцем острие. И вдруг ах!..
Жилистый отец Левонтий страшным напряжением
своего сильного и ловкого тела разорвал жалкие вер¸вки, которыми он был опутан, и рванулся прочь, в проулок, к лесу. Первый момент все остолбенели. Потом
казаки бросились отпутывать коней, а мужики зашл¸пали лаптями по пыльной дороге с криками: бабы,
бабы, перенимай!.. Но бабы и сами не плошали: старостиха Василиса, рослая, красивая баба с усиками, уже
стояла посреди проулка с сенными вилами наперевес...
Старец на мгновение остановился против острых зубьев, но мысль о том, что ожидает его позади, разом оборвала его колебания: он ловко наподдал ногой по вилам
снизу и ринулся мимо старостихи. Но и она оправилась
и со всего маху всадила вилы ему в поясницу. Старец
споткнулся, но справился, и, шатаясь и кровяня дорогу, побежал, уже неверными ногами, дальше. Бабы бежали ему наперерез со всех дворов, казаки заскакивали соседним проулком, и Ягайка со всего маху сшиб
его своим кон¸м в пыль.
А-а, бирюк... Лобан старый... Вррр¸шь!..
Казачий аркан крепко опутал отца Левонтия сверху
донизу. Снова галдящая толпа повела его на поляну. Бабы
шли вместе, и теперь никто и не заикнулся против их
присутствия. Мало того, послышались крики: бабам,
бабам отдать его!..
Нет... твердо сказал Ивашка. Сперва я поговорю с ним, а потом пущай берут его бабы... Скидавай
ему портки!
249
И с ножом в руке он шагнул к побледневшему и забившемуся старцу.
Подводи ближе к стулу...
Отец Левонтий извивался, рычал, визжал как порос¸нок. Но Ивашка медлительно делал сво¸ дело и бросал маленькие кусочки окровавленного мяса в сторону.
Наконец он выпрямился и, держа окровавленные руки
врозь, задыхающимся голосом сказал:
Ну, а теперь владей им, кто хочет!..
Толпа с дикими глазами исступл¸нно заклубилась.
Слышались крики: сожечь... распять на воротах... повесить кверху ногами... И никак не могли сойтись на одном, и каждый тащил обезумевшего старца к себе. И
вдруг Ягайка со звериным рычаньем бросился на отца
Левонтия, сшиб его на притоптанную траву и, прежде
чем все могли опомниться, впился ему зубами под бородой в горло. Раздался жуткий хруст... Нетерпеливые
руки оттаскивали Ягайку прочь, его колотили, щипали, ему кричали: «Отпусти!.. наш он!.. отпусти, дьявол!..»
Но Ягайка точно ничего не слышал, точно окаменел в
своем бешенстве и не отпускал.
Ну, что ты вот с дьяволом делать будешь... А?..
хлопали мужики себя по ляжкам. Да отпусти, чертище!.. Да что, ребята: кончился старик...
Действительно, выкатившиеся глаза отца Левонтия
остекленели, тело все обмякло и неприятная белизна разлилась по грубому лицу. Ягайка, наконец, отвалился. Он
встал и, шатаясь, смотрел вокруг себя ничего не понимающими глазами. Его рот и нос были в крови. Бабы,
визжа, лезли к нему к лицу с кулаками, но он вс¸ ничего не понимал... А толпа в остервенении била труп о землю, рвала его, волочила, рычала, хохотала... Ребята, как
воробьи, возбужд¸нной стайкой крутились вокруг.
Ивашка Черноярец вернулся в Царицын на целую
неделю раньше, чем предполагал, на зорьке утренней,
и сразу бросился в опочивальню.
Милый... Солнышко мо¸.
250
Ну, вот теперь я твой уж навовсе...
И две полные горячие руки, крепко сжав его, потянули его к себе...
XXV. ИОСЕЛЬ
Самара била белым, пьяным, вес¸лым ключом. Самарцы вооружались, чтобы вместе с казаками идти
вверх по Волге на Симбирск, на Казань, на Нижний,
на Москву... Успеху восстания в Поволжье содействовало два обстоятельства: во-первых, по Волге было
много ссыльных из Москвы, только после бунта в
1662-м году было сюда сослано около пятнадцати тысяч человек, а во-вторых, крестьянские тяготы тут за
царствование Алексея Михайловича увеличились в несколько раз. Со всех сторон прибегали гонцы, что народ волнуется, народ поднимается, народ жд¸т нетерпеливо избавителя. Это окрыляло: если так пойд¸т и
дальше, то до заморозков можно быть и в Москве. Степан уже раскаивался немного, что он отправил ещ¸ из
Астрахани послов и к шаху персидскому, и к крымскому
хану, предлагая им союз против Москвы: и одни казаки управятся. При появлении славного атамана на улицах Самары все смотрели на него влюбленными глазами, а многие падали пред ним ниц. И не раз, и не два
т¸мной ноченькой обдумывал он думку: не сплавить ли
куда незаметно и патриарший струг, на котором ехал
старец Смарагд, и царевичев, на котором прятали на
всякий случай одного молодого казака, который мог в
случае нужды сойти за царевича? Только руки себе,
пожалуй, этими делами свяжешь... И до того уверенность
в победе была разлита вокруг, что в его войске появились уже не только приволжские бобыли, не только
беглые холопы, беглые солдаты, беглые стрельцы, но
вливались в него целыми отрядами и озлобленные мордва, черемисы и чуваши: они были не так давно покорены Москвой и потому тяжесть московской длани была
251
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]