Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
о приближении казаков, велел повысить цену на вино
на кружечном дворе вдвое, чтобы казаки поменьше
пьянствовали.
Дурак!.. решил Степан. Казак дружелюбен,
когда ему подносят, а когда с ним дурака валяют, он
лютует, как зверь. Иди все за мной...
Ещ¸ более многочисленная и ещ¸ более возбужд¸нная толпа бурно потекла к воеводскому двору. Воевода
перепугался и заперся в Приказной избе. Степан, постучав напрасно в двери, обернулся к толпе и крикнул:
Волоки сюда бревно, да какое покрепче... Живо!..
Вмиг явилось тяж¸лое бревно.
Высаживай дверь... Ну, берись все живо!..
Рррраз... два... три... тяж¸лая дубовая дверь слетела
с грохотом с железных петель. Но воеводы среди перепуганных приказных не было: он в задней избе вышиб
окошко и, выпрыгнув, скрылся.
Ах, собачий сын!.. кричал Степан. Только разыщите его мне на месте зарежу...
Возбужд¸нные казаки, гремя оружием, грозили пустить по городу красного петуха и вырезать всех приказных, но на первый случай ограничились только тем,
что разбили тюрьму и выпустили всех «сидельцев». И
зашумели кружала, и перекр¸стки, и берег...
Тихон Бридун, выпив и закусив на совесть, пош¸л
было по своим надобностям в малинник и вдруг напоролся там на воеводу.
А, бисов сын, от де ты сховався!.. закричал он
своим сиплым басом. Ну, погоди ж... Эй, каз...
Ну что ты ор¸шь? остановил его воевода строго. На-ка вот поди лучше выпей хорошенько за здоровье великого государя... Держи...
А, это вот покорно благодарим!.. проговорил
Бридун, пряча гроши. Спасибички вам...
И вдруг быстрым движением он схватил воеводу за
бороду, ещ¸ более быстрым и резким движением этому искусству он обучился в Польше и на Украине, на
этих бисовых жидах, рванул е¸ в сторону и выдрал с
152

корнем почти всю. И с сиплым смехом своим, сопя,
покатился прочь.
К вечеру Степан заш¸л посидеть к своему другу отцу
Арону.
Старик был совсем плох. Он был весь ж¸лтый, прозрачный и весь как-то от¸к. Но выпить винца не отказался.
Плохо, атаман... со свистом сказал он. Конец,
должно, скоро. В голове эдак стало как-то воздушно, а
в грудях заливает... Пора, знать, старинушке под холстинушку...
А не боишься?
Нечего бояться. Конец и конец, только и всего...
Помолчали. Выпили. Закусили.
А про отца Евдокима ничего не слыхал? спросил Степан.
Он на Воронеж подался тогда... отвечал отец
Арон. Вс¸ нюхает, вс¸ слушает, вс¸ выпытывает. Он
забрал себе в голову, что есть в жизни что-то тайное,
что вот скоро ему будет открыто, а ничего такого нет.
И это все воображение мысли. Есть то, что есть, а больше нет ничего...
È Ï¸òð ñ íèì?
И Петра с ним. И этот тоже в тр¸х соснах заблудился.
Долго за полночь шумел городок пьяным шумом. А
наутро казаки пограбили проходивший мимо насад купецкий. На другой день перехватили они на реке какого-то гонца московского в Астрахань, который в¸з туда
царскую грамоту: гонца помяли маленько, а грамоту,
порвав, в воду бросили. Народ бросил всякую работу и
вс¸ никак не мог наглядеться на богатства и разгульную жизнь казаков. Царские аргамаки тоже производили очень сильное впечатление. А там прибыл к Степану гонец из Астрахани от воеводы, немец офицер Видерос, чистый, исполнительный, прямой. Воевода прослышал про озорство казаков на реке и был недоволен.
И Видерос точно передал атаману наказ воеводы: надо
153

остепениться, а то в другой раз великий государь, пожалуй, и не простит и прид¸тся расплатиться за вс¸, и
за старое, и за новое.
Что?!. сразу схватился за саблю сердитый с похмелья Степан. Грозить? Они?!. Мне?! Ну, так поезжай сейчас же в Астрахань и скажи от меня воеводе,
что он дурак и баба и что не боюсь я его ни вот с эстолько, ни его, ни того, кто и повыше его... Понял?..
Совершенно поняль!..
Ну, вот... И скажи, что скоро я опять в Астрахани
буду, и тогда он у меня попрыгает... Понял?
Совершенно поняль...
Больше ничего... Иди...
Видерос закусил немножко, аккуратно записал все
свои расходы и снова аккуратно сел в свой чистенький
стружок и отплыл в Астрахань.
И тут нагулялись казаки досыта, досыта накуражились. Сотня-другая работных людей, стрельцов, холопей и монастырских дет¸нышев пристала к ним. Пора
было, пока не наступит зимнее ненастье, и на Дон
идти. Сентябрь всякому лету конец, а октябрь
грязник: ни колеса, ни полоза не любит, хоть с Сергия и зачинается зима. Но опять то да с¸, просрочили
несколько дней. Степан приказал, наконец, решительно выступление.
В обычный час, когда по кружалам и всюду, где можно и где нельзя, шумели казаки, когда по дворам яростно заливались псы, а в ч¸рном осеннем небе ч¸тко
выступали яркие зв¸зды, бабушка Степанида тихонько
провела Ивашку на высокий терем. Пелагея Мироновна уже слышала об отвале казаков наутро. И едва только переступил Ивашка порог, как две т¸плых белых
руки обвили его шею и она забилась на его высокой
груди, как подстреленная птица.
Что ты?.. Что с тобой, лапушка моя?.. Или кто тебя
обидел?..
Не покидай меня... захлебнулась рыданьями
Пелагея Мироновна. Если опять уедешь, или изведу
154

я постылого зельем каким, или сама в Волгу с крутого
берега брошусь... Не могу я жить теперь без тебя, сокола моего ясного... Только слово одно скажи мне, и я
пойду за тобой хошь в огонь...
Жаркие вихри опалили молодого казака.
Да ведь нельзя вам, бабам, промеж казаков
быть... лаская е¸, говорил он. Теперь мы недалеко
будем иной раз и прибегу на ночку...
Нет, нет, не останусь я больше с постылым. Тогда лучше в омут!
И быстро сгорала зв¸здная ночь в огневых вихрях
страсти... А когда чуть мутно забелелось за Волгой утро
осеннее, блаженно-измученная, она ластилась к нему
и не отпускала, и шептала в ухо жарко:
Брось воровство, сокол мой... До добра не довед¸т оно... Возьми меня и уедем куда-нито: на Литву, в
Польшу, в Сибирь... И будем жить и любиться... Ненаглядный мой.
Иван задумался: и в сам деле, гоже бы!.. Деньги
есть... Торговлю можно бы начать какую... И вдруг ч¸тко вспомнилось старое: Устя, Ивашка-сын и этот окаянный старец Леонтий... И вся душа на дыбы поднялась: нет, этого он никогда не простит!.. Тяжко, больно оторваться ему от своей ненаглядной, но сперва
сердце в крови поганой утишить надобно. Нельзя простить только вздумаешь, так среди бела дня вс¸
темнеет...
Погоди, потерпи маленько... Дай оглядеться...
шептал он ей. Я скоро опять понаведаюсь к тебе, золотце, солнышко, лапушка моя сладкая...
За дверью обмирала Степанида: белый день на дворе, воевода сейчас в крестовый покой пройдет, а их
водой не разоль¸шь... Грехи!..
...И на хмуром рассвете снова ударили казаки в
в¸сла... У теремного окна опять что-то грустно в утренней мгле забелелось. Ивашка был сумрачен и зол.
Васька-сокольник тоже в последнее время что-то вс¸
задумывался и не пел своих песен. Казаки вс¸ привя-
155

зывались к нему с побаской дурацкой, которую Балала придумал:
Васька-гога,
Загнул ногу,
Выше печи,
Перепечи...
Но Васька только досадливо кудрями встряхивал, как
от мухи надоедной, и снова смотрел в глубину осенних свинцовых волн...
А воевода, почитай без бороды, ровно вот петух общипанный, уже подожком своим вс¸ постукивал и вс¸
серчал, вс¸ лиховался, всех извести исподтиха грозился. А потом прош¸л он в комнату свою жарко натопленную и стал отписывать в Москву о событиях последних дней. Воеводы небольших городов должны были
спрашиваться и писати к большим воеводам, в данном случае к воеводе астраханскому, а не к Москве,
но очень уж у воеводы старое сердце разгасилось. И он
подробно писал, как пили и бесчинствовали казаки, как
грабили они суда мимо проходящие, как царскую грамоту в воду бросили. И не утерпел он и о своей обиде
царю отписать: авось царь за бесчестье чем пожалует...
Но он несколько подправил обидную правду и написал, что какой-то казачий старшина, запорожец, явился
к нему в Приказную избу легко пьян и бранил его всякою неподобною бранью, а потом и за бороду его, Андрея, драл...
Но царь был недоволен им, и челобитная его осталась без внимания. Да и в Астрахань приш¸л от царя
строгий выговор: надо было призвать Разина с товарищами в Приказную избу, выговорить им их вины против великого государя и привести их к вере в церкви
по чиновной книге, чтобы впер¸д им не воровать, а
потом надо бы раздать их всех по московским стрелецким приказам и велеть беречь, а воли им не давать, но
выдавать на содержание, чтоб они были сыты, и до
указу великого государя не пускать их ни вверх, ни вниз,
156

все струги их взять на государев деловой двор, всех полоняников и награбленный на бусах товар отдать шахову купцу, а если не захотят воры воротить вс¸ волею,
то отнять и неволею.
Прочитал этот выговор князь Прозоровский и только свои водянистые очи к потолку возв¸л с приличным
случаю воздыханием:
Гоже им там в Москве грамоты-то писать!..
XVI. ВЕЩАЯ Ж¨НКА
Было сыро и сиверко. Сизо-синие тучи бесконечными грядами валили с севера и то сеяли мелким, вс¸
пронизывающим дожд¸м, то секли белой и ж¸сткой
крупой. Грязь стояла невылазная, и только разве самая
крайняя необходимость могла заставить человека покинуть свое жилище. Даже голодные собаки и те все попрятались. Только мокрые вороны, борясь с ветром,
боком летели куда-то по своей надобности и то припадали к самой земле, то взмывали выше, в мутную и
холодную мглу. Безбрежные леса ч¸рной тучей затягивали все горизонты...
Ну и стыдь... зяблым голосом проговорил отец
Евдоким, борясь с ветром и оскользаясь в грязи. Говорил я, что ден¸к-другой обождать бы надо...
А кто знает, когда вс¸ это кончится, непогодь-то
эта?.. отвечал П¸тр, легко шагая в своих крепко разбитых и насквозь промокших лапотках. Теперь уж
рядом...
И снова они зашагали по раскисшей дороге впер¸д,
отец Евдоким полный, как всегда, какого-то пронзительного любопытства к жизни и всему, что в ней, а
П¸тр, чутко, а иногда умиленно ожидающий е¸ светлого преображения, о котором так осторожно, только
для вникающих, намекается в Святом Писании. То, что,
как они оба чувствовали, нарастало в народе, отца Евдокима возбуждало, а Петра уже начало тревожить сом-
157

нениями: словно путь не совсем тот избрал народ, который от века предуказан.
Впереди в непогожей мгле замаячили нахохлившиеся ветряки.
Пустит ли ночевать-то? усомнился П¸тр.
Не пустит, так хошь обогреемся...
И, чавкая разбитыми лаптями по холодной грязи,
они свернули в первый же переулок убогого серого посада при городке Темникове и постучались в разбитую
калитку небольшой подслеповатой изб¸нки, на сопревшей крыше которой летом росла трава и даже какойто маленький, теперь обнаж¸нный кустик притулился...
Кто там? послышался с крыльца низкий женский голос.
Во имя Отца и Сына... Это мы, Ал¸нушка... Отец
Евдоким.
Калитка отворилась, и странники шагнули во двор,
пустой, заброшенный, разор¸нный. Невысокая, но
стройная женщина, бедно, но чисто, немножко помонастырски одетая, с бледным и строгим уже не первой молодости, но вс¸ же красивым лицом молча пропустила их мимо себя и снова замкнула калитку тяж¸лым деревянным засовом. Странники старательно вытерли о ветхую рогожку ноги и шагнули в избу. Там было
тесно и темно, но чисто и так тепло, что отец Евдоким сразу повеселел.
Они сняли свои мокрые котомки, переобулись...
Ах, ну и стыдь!.. повторил отец Евдоким, с наслаждением грея руки о горячую печь. Даже душа и
та озябла...
Чем только мне потчевать-то вас? сказала хозяйка своим красивым низким голосом. В печи каша
горячая есть, капусты пластовой с маслом подам... Али,
может, яишенку выпустить?
А что же? И больно гоже... отвечал отец Евдоким, глотая слюни. Сперва по капустке пройтиться
можно, а потом, сверху, для укрепы, и кашки во славу Божию принять можно... И больно гоже... А набрала
158

ты за лето травок-то Божьих, Ал¸нушка, постаралась... добавил он, оглядывая серенькие венички засушенных трав, подвешенных у печки.
Да что... так... неохотно отозвалась Ал¸на. Когда
познания настоящего нету, большой пользы в этом я
не вижу...
Она стала собирать на стол. Странники с удовольствием сушились у печи. И слышно было, как за стенами
шумел порывами ветер и сухо сеялась крупа...
Родом Ал¸на была из-под Арзамаса. Очень рано выдали е¸ замуж за Федьку Кабана, который, как и отец
е¸, холопом был у боярина Телепн¸ва. Большую часть
своего времени Федька проводил в лесах, на зверовьях,
на гонах бобровых, в бортных ухожаях. Люди остерегались его маленько, думали, что добром он не кончит:
иногда он «задумывался». Он всегда молчал. Люди явно
тяготили его, и при первой возможности он снова скрывался в лесах за зверем, за птицей, за рыбой. И был
он раз как-то в Арзамасе, зелия для охоты купить надо
было, а там о ту пору что-то очень уж бесчинствовали городовые казаки. Привязались что-то пьяницы и к
Федьке, когда он мимо кружала проходил. И Федька
презрительно бросил пьяной орде:
Дурак и царь, что вас, чертей, зря кормит... На
его месте взял бы я помело какое попоганее да и разогнал бы вас всех, супостатов...
Те сперва опешили, а потом на стену полезли:
Как дурак царь? А ты знаешь, что за такие слова
бывает? Волоки его, ребята, на съезжую!..
Федьку посадили за реш¸тку и написали о нем грамоту в Москву. Он сознавал и сам, что выразился не
гораздо, но мало ли что у человека в сердцах с языка
сорваться может? Но Москва в расч¸т этого не приняла, и приш¸л оттуда приказ: бить Федьку батоги нещадно, дабы другим повадно не было. И Федьку били на
площади, перед всеми, до потери сознания. Сперва он
кричал, моля о пощаде, а потом стонал только истошно, с надрывом. А кругом толпа стоит, глазеет. И осо-
159

бенно врезалась Ал¸не в память фигура протопопа соборного, гладкого брюхана с красной лоснящейся рожей, который с удовольствием похохатывал и гладил
себя, по привычке своей, по округлому пузу. И после
того, как оправился Федька, он, ничего не говоря,
ушел в леса и больше домой не показывался. И все жалели тихого парня, все понимали, что приказные учинили над ним не по-христиански, но что же было делать? Их сила, их во вс¸м и воля...
Ал¸на осталась одна. Мужики, которые понаглее,
проходу ей не давали: было что-то в этой стройной,
бледной, строгой женщине с е¸ т¸мными, как лесные
оз¸ра, глазами такое, что будоражило их души до дна
и тянуло к ней точно цепью железной. И раз в Троицу,
когда точно кост¸р пылала и рдела бесчисленными огнями церковь и пьянил души запах молодых бер¸зок,
случилось роковое: от алтаря к выходу проходил мимо
Ал¸ны помещик-сосед, Иван Гаврилыч Стрекалов. Человек он был мелкопоместный, но гордый, горячий и
правдивый во всем. А из себя был он строен, подборист,
лицо имел приятное, сухощавое, с пушистыми усами
и гордыми, орлиными, полными огня глазами. Увидал
он Ал¸ну, и точно его пошатнуло всего, и она точно
вся обмерла. И скоро Иван Гаврилыч, пьяный от счастья, ув¸з е¸ ночью к себе, а боярин Телепн¸в, человек
могутный, поднял сразу на ноги всех приказных. Иван
Гаврилыч, когда явились они к нему с обыском, чтобы взять от него беглую холопку, и повели себя с мелкопоместным дворянином невежливо, избил дьяка плетью собачьей и с саблей в руке вымел всех из своего
дома одним махом. В ночь со своей милой он бежал было
куда глаза глядят, но их караулили люди Телепн¸ва,
изловили, Ивана Гаврилыча обесчестили, а Ал¸ну водворили к е¸ господину и заперли в подполье... И скоро
Иван Гаврилыч исчез неизвестно куда...
Прошли года. Вс¸ как будто успокоилось. Алена отпросилась будто на богомолье и не вернулась. Сперва
поступила она было в монастыр¸к один глухой, но ско-
160

ро покинула пустынь: пусто-то пусто, говаривала она
потом, а бесов густо. Но вс¸ же от монастырька осталось в ней что-то и в одеже е¸, она и повязывалась,
как скитница, и в говоре тихом и медлительном, и
во всей е¸ повадке. Потом через знакомую купчиху,
которой она очень полюбилась, устроилась она при е¸
огородах, в этой вот заброшенной избушке, на краю
Темникова. Кормилась она тем, что ходила на помочи
в зажиточные дома, помогала роженицам, постирушки брала. Сперва приказные привязывались было к ней:
откуда, почему, как, но так как взять с не¸ было нечего и так как все е¸ маленько побаивались, е¸ ведуньей считали, то и оставили е¸ помаленьку. К ведуньям
тогда относились вс¸ с большим опасением и то перед
ними все от последнего нищего до воеводы заискивали, а то жгли их в срубах...
И потихоньку уверили е¸ все, что она в самом деле
человек совсем особенный и что она видит и знает то,
чего другие не видят и не знают. Это было тем более
легко, что и сама она чувствовала в себе властное брожение каких-то т¸мных сил: часто не спала она целыми неделями, часто в порыве дикой тоски билась о землю до изнеможения, часто, точно вихрем каким подхваченная, говорила она вещи, совершенно и для себя
неожиданные. И когда летом при полном безветрии крутились по пыльной дороге таинственные вихри, она
чуяла в них присутствие несомненное нечистой силы и
по спине е¸ ползли острые мурашки. И когда тихою
ночью среди зв¸зд вдруг пролетало что-то огневое и
рассыпалось над ч¸рной земл¸й пучками золотых и
бриллиантовых искр, она замирала: это Он... К кому
Он?.. Уж не к ней ли?.. И когда бессонной ночью слышала она тихие шорохи, потрескивание, тихую поступь,
вся холодея, она чутко настораживалась, напряж¸нно
смотрела в темноту, и боялась, и звала, и ожидала каких-то жутких откровений.
И в то же время знала она, что ничего она не знает,
и это мучило е¸. Она знала, что есть волшебные травы,
161
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
