Степан Разин. Казаки. Исторический роман

великий государь очень заинтересовался комедийными действами  Алексей Михайлович любил всякие поте­хи, и Языков был приглаш¸н сегодня к столовому кушанию государя, чтобы потом рассказать ему, что он видел в этой области при дворе короля французского, где все с ума сходили от Мольеровых затей и преизряд­ных комедий Расиновых, а также и при дворе князя флорентийского Кузьмы Медичиса, у которого он хло­потал об отпуске в Москву всяких искусников и мас­теров... И под возгласы диакона и пение охотницкого хора Языков готовился рассказать государю о том, что видел он со стольником Чемодановым, послом россий­ским, при пышном дворе флорентийском: как было на сцене сперва море, волнами колеблемое, а в море рыбы, а на рыбах люди ездят, как потом почали обла­ка на низ спущаться, а на облаках тоже сидели люди, а те люди, что на рыбах сидели, туда же поднялись, вверх, на небо, как спускалась с неба же карета, а в карете сед человек, да против него в другой карете де­вица, собою весьма красносмотрительна, а аргамаки под каретами как бы живи: ногами подрагивают. И пре­светлый князь флорентийский объяснил москвитянам, что сед человек это солнце, а девица-де месяц. А потом была перемена и объявилось поле, полно костей чело­веческих, и враны прилетели и начали клевать кости, да море же объявилося в палате, а на море корабли небольшие, и люди в них плавают... А потом объяви­лись человек пятьдесят в латах, аки бы лыцари, и по­чали они саблями и шпагами рубиться и из пищалей стрелять и человека с три убили как бы до смерти. И многие предивные молодцы и девицы вышли из-за за­навески в золоте и стали танцевать и многие предив­ные дела делать. И вышел малый и начал прошать хле­ба и много ему хлебов пшеничных давали, а накормить не могли...

смутить набожной души царя: а то-де, вс¸ грех и диа­вольское искушение...

 Братиэ...

Вс¸ надвинулось ближе к амвону и некоторым уси­лием умилило свои души, приготовляя их к благому восприятию бани душевной.

Все с удовольствием воспринимали эту баню душев­ную  только Языков имел вид независимый и даже несколько недовольный. Он считал этот лапидарный поповский тон грубым и неуместным: он стоял за мяг­кие и изысканные выражения. И он отметил себе в па­мяти, что эти вот его замечания нужно будет предста­вить в осторожной форме великому государю и вообще московским людям и преподать им несколько примеров галльской политес и утонч¸нности. Ни один порядочный человек не будет кричать там так о каких-то вертелах и сковородах чугунных, уготованных для грешников, даже «кресла», например, никто теперь там не скажет, ибо это просто, грубо и доступно всякому холопу...

 Он сказал: катапетазму... недоум¸нно отвечал Морозов.

 И Матвеев не ведает, государь...

 ...Нэплодную ума нашэго истрясэм зэмлю, гре­мел отец Евлогий, злосмрадных душ наших грэхами умэрщвленных отвэржэм страсти, да от смэрти духов­ной освободымся...

Торжествующий, он оглядел москвитян. Они смот­рели на него подобострастно и были все в поту: когда проповедь вгоняла человека в пот, это было самым крас­норечивым доказательством е¸ морального действия. И Алексей Михайлович возжелал лично выразить отцу Евлогию сво¸ полное удовлетворение и царское благо­воление, но в это время послышался визг входной двери и какая-то тревога в задних рядах молящихся. Государь оглянулся: к нему подходил жилец Иван Вязьмитинов. Молодое лицо его было заметно взволновано, но он старался не обнаружить неприличной торопливости. Он ударил челом государю.

 Ты что, Ваня?  спросил Алексей Михайлович ласково.

 Господи Иисусе... крестясь, едва вымолвил царь. Да ведь ей словно полегче было...

И вдруг точно что толкнуло его в грудях.

Что такое?

Íî êòî, êòî îíà?..

Возок царский стоял уже у лестницы, как вдруг из толпы, которую осаживали стрельцы, к ногам царя бросился какой-то волосатый, худой, весь синий обор­ванец. Сперва все испугались: не злоумышленник ли какой? Но потом сообразили, что это челобитная. И челобитная часто могла быть некоторым пострашнее злоумышленника, и все только и ждали жеста царя, чтобы схватить дерзкого.

 Ну?  досадливо нахмурился Алексей Михайло­вич, которому и неприятна была эта помеха, и в то же время не хотелось ему испортить свою репутацию царя милостивого.

177

Но его уже забыли все  кроме стрельцов, которые быстро овладели им, маленьким, запуганным, как заяц... Алексея Михайловича усаживали в т¸плый возок его. Народ повалился в снег! Поскакали вершники: бере­гись!.. гись!.. Заколыхался тяжело возок, поскакала сви­та, встречные торопливо срывали шапки и падали ниц...

Лицо царя было взволновано: с одной стороны трево­га за Марью Ильинишну свою, с которой он прожил за милую душу столько лет, а с другой  эти глаза, этот жуткий, слепящий прорыв в какую-то новую, неведомую жизнь. И кто, кто она? Спросить Бориса Иваныча? Него­же... Ишь, подумает, у самого жена больна, а он на чу­жих девок заглядывается... И не молоденький: дочери уж невесты. Да, но отказаться от не¸, перерешить что-то уже от его воли независимо решенное, это тоже немыслимо, так же, как немыслимо отказаться от солнца, от жизни.

«Да уж не наваждение ли, Господи помилуй?.. ис­пуганно подумал он. Что такое? Никогда со мной эдакого и не бывало... Господи, прости и помилуй...»

Наташа ничего не видела и не слышала. Она видела, почувствовала то впечатление, которое произвела она на государя. Конечно, он вдвое старше е¸, этот обло­жившийся жирком человек, и не о таком суженом меч­тала она бессонными ночами, но, с другой стороны, ведь это Великий Государь, Царь и Великий Князь всеа Русии, Великие и Малые и Белые, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский...

 Прости меня, родимая... спохватилась Наташа. Задумалась я...

 Я говорю: прид¸тся нам обедать, пожалуй, одним, без Артамон Сергеича. Сохрани Бог, не случилось бы чего с государыней...

...Великий Государь, Царь и Великий князь всеа Ру­сии, Великие и Малые и Белые, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский и прочая, и прочая, и прочая  ужас, голова кружится!..

Перед крыльцом сыскной избы стояли, позванивая кандалами, иззябшие синие колодники с запуганными глазами. Тренка трусил вс¸ более и более и уже начал решительно сомневаться, так ли он поступил, как сле­довало. Стрельцы вкратце сказали какому-то ж¸лтому, высохшему приказному, в ч¸м дело. Тот слушал и с явным недоверием и даже неодобрением поглядывал на Тренку. Это неодобрение относилось к неудачной и глу­пой попытке Тренки обмануть приказного, государеву слугу, такими вздорными побасками. И так как дело было уже известно самому великому государю, то ж¸л­тый приказный, чтобы показать свое усердие, делови­то скрылся куда-то и, скоро вернувшись, приказал стрельцам вести арестованного в допросную палату, где о н¸м напишут «сказку», то есть составят акт.

 А теперь целуй крест... строго сказал поп, под­ставляя ему образ с изображением креста.