Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
А много, много вас таких на Руси развелось!..
задумчиво проговорил отец Евдоким. Вот недавно в
Мижгородском углу черемиса против приказных поднялась. Знамо дело, сичас же к ней холопи всякие пристали и гулящий народ, и пошла писать. И первым делом, братец ты мой, взялись все церкви сквернить...
Диковинное дело!..
Ничего диковинного нету... сказал раздумчиво
отец Арон. Всякому хотца хошь на часок один ослобониться да на всей своей волюшке пожить. Навсегдато ослобониться сил¸нки нету, кишка не позволяет, ну
а дерзнуть на часок вроде тебя вот, это можно...
А что ежели такой народ да размножится?.. покачал головой отец Евдоким. Вот делов наделают!..
Ничего особенного не будет... сказал отец Арон
твердо. Вс¸ то же будет... Ты думаешь, это чему мешает, что поклоны-то они бьют да про аз спорят? Вс¸
это дым один. Помолится, а там и за ножик. Только бы
вот в понедельник не оскоромиться да с бабой под
праздник не согрешить. Недаром про волгарей наших говорят, что они, не помолясь, и отца родного не зарежут... Да и зарежет наплевать: снес попу алтын какой и опять чист будет... Ну-ка, ещ¸ по чарочке... Вы е¸
не жалейте у меня под постелью ещ¸ есть. Ну-ка, со
свиданьицем...
Куда ж ты те попал¸нные листы подевал? спросил отец Евдоким. Гоже почитать бы...
Я их ещ¸ в Москве боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордын-Нощокину отдал... сказал отец Арон.
Впрочем, тогда он и боярином ещ¸ не был... Он тоже
до всего дотошный такой... А я к нему вхож был...
Через некоторое время в чадной келье отца Арона
стоял пьяный гомон и хохот как на базаре: отец Евдоким славился своим уменьем рассказывать похабные
истории, а в особенности про попов, и его собеседники прямо животики надрывали...
102
X. ВАСЬКИНА ПЕСНЯ
На зорьке отплыть не удалось: вс¸ было пьяно и храпело на все лады под заборами, в канавах, на берегу, в
крапиве, кто куда попал. Степан, стиснув зубы, бешеными и с перепоя красными глазами смотрел на это
поле битвы и был бессилен что-нибудь сделать. Отвалить утром или отвалить вечером разницы большой в
том не было, но страдал авторитет его, вожака, страдала воинская дисциплина. И когда, наконец, рать его
пробудилась, поднялась, лохматая, воспал¸нная, вонючая, он собрал всех на берегу, у стругов, и крикнул:
Ребята... У запорожцев, вы знаете, есть обычай: кто
на походе напь¸тся смерть. В нашей станице так не
повелось: нечего зря вериги на себя надевать. Но только вот ежели ещ¸ какой сукин сын у меня на походе
насос¸тся до риз положения, так, что в дело годен не
будет, в куль и в воду...
Эдак кулей не напас¸шься... сверкнул своими
зубами Ивашка Черноярец. Можно и без куля...
Можно и без куля... согласился атаман. Поняли? крикнул он строго. Идти за собой я никого
не неволю, а ежели который пош¸л, так помни, что
атаманом я...
Пьяная орда невольно подтянулась.
А теперь за дело... И живо у меня поворачивайся!..
Казаки, которые умывшись, а которые и выкупавшись, живо взялись за приготовления к отъезду.
А я к тебе, атаман...
Степан обернулся: перед ним Сер¸жка Кривой.
Íó?
Не пойду я на море за зипунами... сказал Сер¸жка
угрюмо. Зипунов и у ляхов много, и ещ¸ почище твоих персидских будут... Казакам надо теперь на Сечу держаться, а оттуда к ляхам в гости, чтобы начисто ослобонить мир православный и от ляха, и от жида... Я
ворочаюсь на Дон, соберу там молодцев и айда...
103
А мне ч¸рт с тобой... равнодушно сказал Степан. Как хошь, так и делай. А мы пока что на Яик.
Ежели скоро в Сечи будешь, передай атаману Серку,
что на Яик-де пошли казаки... Ну?.. крикнул он на
струги. Скоро ли?
Готово!.. Все готовы... раздалось со всех сторон.
Можно плыть...
Степан небрежно кивнул головой Сер¸жке и подош¸л к отцу Евдокиму и Петру, которые с казаками не шли.
Ну, проговорил он, мы в путь, и вы тут долго
не чинитесь, а идите по своим делам... Вот, достал он
из-за голенища какую-то грамоту, передайте это там
кому нужно... Да смотри не всыпьтесь...
Передадим, ладно... сказал отец Евдоким. А
вы не забывайте там нас, грешных, а ежели случай будет, поминки пошлите нам какие поскладнее... А мы тут
за вас Бога помолим... широко осклабился он.
Ну, ну, ну... сердито оборвал его атаман. А
ежели услышите, что назад ид¸м, тише прибавил
он, не зевайте... Иной раз языком можно сделать больше, чем саблей...
Ну, уч¸ного учить только портить... подмигнул
отец Евдоким.
А вс¸ же опять скажу: не на низ нужно бежать тебе,
атаман, а наверх... проговорил П¸тр с сияющими
глазами. Зря время теряешь...
С колокольни оно виднее... отвечал Степан.
Я за руки тебя не держу: собирай всю ватагу и иди
наверх...
Ну, это толков не будет, если все мы в разные
стороны потянем... угрюмо ответил П¸тр. Я, будя,
подожду лутче...
Посмотрю, что яицкие казаки надумали... сказал Степан. Федька Сукнин давно уж вс¸ письмами
зовет туда... Ну, однако, долгие проводы лишние сл¸зы... Прощайте покедова...
Он прыгнул в свой струг.
104
А где же Замарай? нахмурился он, заметив, что
на месте Тренки Замарая на в¸слах сидит беглый чувашин Ягайка, широкоплечий, волосатый парень с лицом каменной бабы и звериными глазками. Или в
кабаке за бочкой завалился?
Замарай отказался начисто... засмеялся один из
гребцов. Я его ночью ещ¸ повстречал, как мы со
стрельцами пили. Нет, грит, на такое душегубство я,
грит, не ходок, тады, грит, я лутче назад, на Москву
подамся, грит... Совсем перепугался парень...
А, ну, ч¸рт с ним... бросил Степан. Отваливай!.. Выходи на стрежень...
И атаманский струг бойко пош¸л широкой блещущей рекой. За ним выровнялись ещ¸ стругов тридцать.
Пограбленные насады были брошены. Вдоль берега стояли царицынцы и криками провожали добрых молодцев в далекий путь, и не одно сердце затуманилось думкой: эх, что и я не решился вс¸ бросить и последовать
за удалыми?!. И Ивашка Черноярец не раз украдкой
оборачивался на хоромы воеводы, там, у теремного
окна, белелось что-то, и было в этом светлом, тающем
вдали пятне много сладкой грусти-тоски. И Пелагея
Мироновна вс¸ стояла, вс¸ смотрела, вс¸ не могла уйти
и не обращала никакого внимания она на то, что совсем уже оживший воевода е¸ вс¸ по сеничкам подожком постукивает: уж доберусь-де, я до вас, дайте срок!..
Васька-сокольник блаженно щурился в солнечные
шири. То, что он вокруг себя видел, не было похоже на
его давнее, так его манившее представление о степи вольной, зел¸ная ширь бескрайняя, неизвестно куда убегающая путь-дороженька и одинокая, тоскующая бер¸зка
белая при ней, но и это было очень хорошо. И в его
широко раскрывшейся душе как-то сама собой песня
складывалась. Много он песен сложил так сложит и
позабудет...
Казаки, точно желая загладить ночную гульбу и беспорядок, усердно пенили в¸слами широкую Волгу, и
радостно вдыхали эти обнаж¸нные, мохнатые, как у зве-
105
рей груди, свежий, пахнущий солнцем, водой да далью
ветер, и теплились их сердца смутной думкой о предстоящих подвигах воинских, о добыче богатой, о вольной
волюшке... А на переднем, головном струге, на носу,
сидел, глядя впер¸д, атаман, и странное свершалось в
его горячей и сумрачной душе: все эти сотни людей
всего в станице было до тысячи тр¸хсот казаков были
уверены, что он их вед¸т, а он смутно, но несомненно
чувствовал опять, что его самого вед¸т какая-то глухая
сила, которой он не может сопротивляться. Большею
частью, в минуты шума и всяческой суеты, и он чувствовал себя вожаком, что-то решающим, что-то приказывающим, но стоило ему, как теперь вот, затихнуть
на некоторое время, как снова появлялось это глухое
ощущение какой-то руководящей, гонящей его в неизвестное силы, как гонит верховой ветер эти его струги
с надувшимися парусами: со стороны смотреть струг
вез¸т казаков, а на самом деле сам струг увлекается впер¸д сильным течением стрежня и ветром, который неизвестно откуда и почему приходит и куда и зачем уходит... И это вот ощущение зависимости от чего-то тайного, но несомненного и заставляло атамана хмуриться, и недоумевать, и испытывать неясное, жуткое чувство обреч¸нности...
И казаки дружно отбивали версту за верстой, и было
вокруг вс¸ одно и то же: т¸плое, блещущее небо, сверкающая ширь Волги и пустынные, куда только хватает
глаз, берега. Проплывший этими местами лет за тридцать перед этим голштинец Олеарий не мог не отметить
в своих записках безбрежности этих дух захватывающих
пространств: от самой Самарской луки до Астрахани и
они, голштинцы, почти не видели жилья человеческого, и только редкие развалины татарских и болгарских
селений печально напоминали им, что и здесь пытался
было некогда укрепиться человек. И в то же время было
в этих бездонных горизонтах что-то окрыляющее, пьянящее, что чувствовали все эти с бору да с сосенки случаем собранные люди: и донцы, и ляхи, и запорожцы,
106
и чех-таборит, и великороссы, и, кажется, даже этот
звероподобный, ко всему равнодушный чувашин Ягайка, с его плоским каменным лицом и бездумными звериными глазками... Лишь изредка появлялись на правом
берегу верховые ногаи или слева, тоже верхом, калмыки, совсем новый народ, который появился из глубин
Азии всего лет тридцать тому назад и потеснил ногаев
на правый берег. И долго стоят эти маленькие, ч¸рненькие в отдалении всадники и неподвижно смотрят вслед
убегающей вдаль станице. И опять никого и ничего на
десятки в¸рст...
К ночи струги пригрянули к широкой песчаной отмели, казаки развели огни, выпили по чарке воеводской водки, до отвала наелись и повалились спать. А
на зорьке все, бодрые, вес¸лые, уже снова пенили
в¸слами Волгу-матушку... Вот справа, на крутом берегу, выплыл серенький Черный Яр, по стенам и башням забегали маленькие стрельцы и пушкари, но Степан приказал грести мимо. И крепостца пропустила воровскую станицу без единого выстрела, и не одно стрелецкое и посадское сердце и тут понеслось вслед убегающим стругам...
А на другой день атаман приказал с главного русла
волжского свернуть в Бузан, в один из боковых протоков реки, который отделяется от главного русла верстах
в пятидесяти выше Астрахани и выходит в море под
Красным Яром.
Гляди-ка, атаман... А ведь это против нас вышли,
вот истинный Господь!..
Степан встрепенулся.
Навстречу казацким стругам плыли с Астрахани четыре других струга. Перевес силы был до такой степени велик на казацкой стороне, что голытьба со смехом
и шутками смело пошла на астраханцев. Заблестело оружие, стали ясно видны стрелецкие кафтаны, а в головном струге и начальные люди...
Стой!.. скомандовал Степан, стоя во весь рост
на носу своего струга.
107
Все гребцы подняли в¸сла, и в полном молчании
воровские челны наплывали на стрелецкие струги. На
головном судне поднялся стрелецкий голова, ражий
детина с красным лицом. Разыгравшийся верховой ветер сбивал его седеющую бороду на сторону и трепал
полами его синего кафтана.
Что за люди? крикнул он звучно.
Вольные казаки с Дона за зипунами на Каспий
идут... смело отвечал Степан. А вы кто такие будете?
Астраханский воевода, боярин князь Иван Андреевич Хилков, выслал меня к вам, чтобы велеть вам
то ваше воровское дело оставить и воротиться по домам, чтобы не навлечь на себя опалы великого государя... крикнул голова. Вы хотите промысел чинить
во владениях шаха, а шах любительный приятель великого государя, и великий государь на воровство ваше
соизволения своего не да¸т...
А ты что, обедал, что ли, вчерась с великим государем-то? засмеялся Степан и вдруг крикнул астраханским стрельцам: Да вы что, ребята, уши-то
развесили? Переходи все ко мне и айда за зипуном...
Положение стрельцов по всей Руси за исключением разве только самой Москвы, где за ними правительство несколько ухаживало, было везде бедственное: жизнь была беспокойная, начальство несправедливое и самовластное, а жалованьишко горевое. Особенно же невесело жилось им в Астрахани, где хлеб был
дорог, водка ещ¸ дороже, а служба особенно тяжела.
Здесь стрельцы были не только силой воинской, но и
силой рабочей: они ездили степями и морем для оберегания с персидскими, бухарскими и юргенчскими
(хивинскими) послами, часто посылались на стругах
простыми гребцами, стояли караулами на дворцовых
учугах (рыбные промысла), посылались с вестями и для
разведки по татарским улусам, «годовали» на Тереке и
в Яицком городке... И много было среди них стрельцов
штрафованных, сосланных сюда, на низ, за провинности в других гарнизонах.
108
Ну, ребята, что призадумались?.. крикнул весело Степан. Али не хотите вольными казаками
быть?..
Стрельцы загалдели, поднялись, зазвенело оружие,
и голова был связан по рукам и по ногам.
Нет, ребята, голову оставьте... крикнул Степан. Пущай плывет в Астрахань и свез¸т наш поклон
князю-воеводе. Разве вот только ж... постегать ему маленько...
Вмиг дюжие руки взялись за голову. Здоровый, как
бык, он вздумал было сопротивляться, но удар чеканом по руке привел его к покорности. Его заголили,
привязали к мачте и засвистела узловатая вер¸вка.
Голова, впившись зубами в белую руку, только глухо
стонал. Его стрельцы и казаки острили и хохотали. Показалась кровь...
Ну и довольно!.. весело крикнул Степан. Хорошего помаленьку, говорится. А теперь пущай плыв¸т
в Астрахань и скажет там воеводе, чтобы он нам, казакам, помехи никакой не чинил бы, а то, скажи, и ему
то же будет... А вы, обратился он к стрельцам, кто
хочет за головой в Астрахань, пусть идет за головой, а
кто за мной милости просим...
При голове осталось только с десяток пожилых семейных стрельцов. И, повернув, тихо и точно смущ¸нно их струг поплыл к Астрахани. Степан поднес новым
казакам тут же, на воде, по чарке водки, и, совсем
довольный, поплыл к Красному Яру. На стругах вольницы стоял вес¸лый галд¸ж и смех... «Они, знать, воеводят, пока мы спину гн¸м, а цыкни как следует, он и
хвост поджал... Га-га-га-га... А ну, приударь, ребята, в
в¸сла-то...»
Ìîðå!..
У-у, да какое оно!.. Индо дух захватывает...
Дикой радостью залило казацкие сердца: вот она,
страна обетованная!.. Не трогая, обошли они стороной
крепостцу Красный Яр и между бесчисленных песчаных островов, где по густым камышам кишмя кишела
109
всякая птица утки, гуси, кулики, пеликаны, цапли,
гагары... качаясь на морской волне, они пошли прямо на восток... И опять к ночи выбрались на пустынный берег, разложили огни, наварили себе похл¸бки с
тут же набитой дичиной и на радостях, с выходом в
море, атаман опять подн¸с молодцам по чарке водки.
Над всем табором стояло праздничное, немножко пьяное оживление: море, море, вон оно, славное море
Хвалынское, рай казачий!.. Какая даль!.. Какая ширь!..
У одного из костров было что-то особенно оживл¸нно.
Слышались обрывки какой-то никак не налаживающейся песни, спор, ругань, смех, опять налаживанье песни, опять ругань и смех, и опять песня, уже более уверенная. И, наконец, кто-то загорланил:
Подваливай сюда, ребятушки!.. У нас Васька-сокольник песню новую сложил... Да какую!.. Собирайся
все до кучи...
Казаки, кому не лень, подтянулись к огромному яркому костру, жгли сухие камыши, вокруг которого
слаживалась песня.
Нехай Васька запевает, а мы потихоньку приставать будем... весело командовал кто-то. Ну, Васька!..
И вот на краю бездонных песчаных пустынь, за которыми вставала бледная и огромная луна, над спящим
морем, среди красно-золотых дворцов огня, полился
чистый, звенящий тенор Васьки:
А у нас то было, братцы, на тихом Дону...
Ивашка Черноярец он всю дорогу был что-то скучен строго поднял обе руки и ещ¸ не совсем уверенно вступил хор:
Породился удал добрый молодец
По имени Стенька Разин, Тимофеевич...
И когда вслушалась голытьба как следует в простой
и широкий напев новорожденной песни, вс¸ больше и
110
больше стало вступать в хор голосов. И разрослась песня, и полилась, и заворожила:
Во казачий круг Степанушка не хаживал,
Со старыми казаками думы не думывал.
Ходил-гулял Степанушка во цар¸в кабак,
Он думал крепку думушку с голытьбою:
Судари вы, братцы, голь кабацкая,
Поедем мы, братцы, на сине море гулять,
Разобь¸м, братцы, басурмански кораблики,
Забер¸м мы казны сколько хочется!..
Ай-да Васяга!.. Молодца... послышались довольные голоса. А ну, еще раз, ребятушки, чтоб покрепче затвердить... Зачинай опять, Васька.
Стой!.. остановил вдруг певцов атаман. За такую песню надо попотчевать... Удружил Васька...
Он выступил к костру с бочонком водки под мышкой и, налив чарку, сам подн¸с е¸ Ваське, первому. Тот
был смущ¸н и доволен и, хватив чарку, молодцевато
сплюнул в сторону, тряхнул золотыми кудрями и проговорил:
Вот благодарим покорно...
Среди шуток и смеха чарка пошла по кругу.
А ну, Васька, запевай...
И снова над воровским табором, на грани пустыни и
моря, залился, зазвенел удивительный Васькин тенор:
А у нас то было, братцы, на тихом Дону...
Степан, потупившись, слушал. Песня эта была для
него откровением: она впервые сказала ему о его же
большой силе. В эти мгновения он горделиво чувствовал, что не его несут волны судьбы, а он вед¸т за собой этих людей, всю их жизнь, он ку¸т их и свою судьбу, что он сам судьба... И было горделиво на душе,
и был он слегка растроган и чуть слышно, но с большим чувством он подтягивал:
Уж вы, судари мои, братцы, голь кабацкая...
111
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]