Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
Тотчас после молебна князь Прозоровский разв¸л по
бойницам и стрельницам стрельцов, при пушках, а их
было по стенам четыреста шестьдесят, поставил пушкарей и затинщиков при затинных пищалях, а при воротах воротных. Работные люди усердно заваливали
кирпичом ворота. Все посадские, по тогдашнему обычаю, вышли на стены: кто с пищалью, кто с самопалом, кто с топором или бердышом, а кто с колом или
же камнями. И задымились жаркие костры, на которых
готовился для осаждающих вар.
Прибежали лазутчики: Стенька сош¸л с Жареных
Бугров, посадил своих воров в струги, поплыл по Болдинскому протоку, что обтекает Астрахань с востока,
потом вош¸л в проток Черепаху, а затем в речку Кривушу, что теч¸т с юга от города: здесь были виноградники и отсюда подступ к стене был самый удобный.
Митрополит сейчас же приказал копать ров от своих
прудов, а какие в них караси водились!.. чтобы затопить эти виноградники. А пока он хлопотал так около прудов, тезики (персы) привели к воеводе двух нищих: Тимошку Безногого и Юрку Заливая. Персидские
гости организовали на свой сч¸т конный отряд для защиты города. Их всадники и изловили этих нищих, которые отлучились из города, неизвестно куда, ещ¸ до
того, как были завалены крепостные ворота, а теперь
вот, неизвестно как, снова появились в городе. Нищих
сразу поднял Ларка-палач на дыбу и изорвал их плетями, и в невероятных муках Пыточной башни они сказали, что они похвалились Стеньке зажечь город в приступное время. И старого безногого стрельца Тишку удавили на виселице, а рядом с ним повис и Юрка, человек неизвестного рода-племени.
После казни к воеводе подош¸л Бутлер, немчин,
командир «Орла», и сообщил, что ему на корабль неизвестная рука подбросила письмо на немецком языке: воры грозили ему рассчитаться с ним по-своему,
если только его немцы будут принимать участие в боях
против казаков. Воевода он вс¸ возводил глаза к
212

небу совсем растерялся: враг был не только под
стенами, но и в стенах.
Господи, на Тебя единого вся моя и надежда...
поднял он опять свои водянистые глаза в небо. Спаси и заступи...
Та, но... сказал Бутлер с сильным немецким
акцентом. Но фс¸ же нато забретить рипакам разъезжать по Фолге. И татарский слаботка сжигайть нато,
штоп казакам не пыло кте укривайт...
О?!. А и впрямь!.. Вот мозговитый немчин...
И воевода приказал немедленно запалить татарскую
слободу и не велел рыбакам выезжать из города под
страхом батогов, а то и смерти. И, собрав на митрополичьем дворе стрелецких начальников и лучших людей
города, воевода выслал митрополита увещевать их стоять за Дом Пресвятой Богородицы накрепко.
Рады служить великому государю верой и правдою,
не щадя живота даже до смерти... сказал стрелецкий
голова Иван Красуля. Ничего не опасайтеся...
Иван Красуля, сорокалетний рослый красавец, был
упорным раскольником, ненавидел Москву и уже давно был в тайных сношениях со Степаном.
Было 21-е июня. Из раскал¸нной степи несло жаром,
как из печи, хотя день склонялся уже к вечеру. Волга и все
бесчисленные протоки е¸ пылали пожаром... И вдруг
крепостные звонницы завыли страшным набатом: воровские казаки, перебравшись через затопленные митрополитом виноградники, шли с лестницами на приступ. Степан
с есаулами поднялся на небольшой песчаный холм. Слева
сияла золотом и багрянцем Волга. Вспомнился вдруг такой
же вот тихий вечер, когда так же вот пылала река, а среди
нее билась в агонии красавица Гомартадж. Сердце сжалось
на мгновение, но он только нахмурил свои густые брови
и крикнул пробиравшимся по виноградникам казакам:
Не торопись, не нажимай!.. И в кучи не сбирайся врозь бреди, лавой, по-казачьи...
Звонницы выли. На стенах шла суета, а за стенами,
в городе, слышны были резкие звуки труб и глухое уха-
213

нье тулумбасов1. Князь Иван Сем¸нович, воевода, надел панцирь, шлем-ерихонку, уши его оттопырились
ещ¸ более в этом блестящем воинском доспехе, опоясал саблю и взгромоздился на своего боевого, пышно
убранного коня. Стрелецкие головы, дворяне и дети
боярские с подьячими окружили его.
Откуда идут? спросил он.
С виноградников... К Вознесенским воротам...
С Богом...
И под страшный вой звонниц, под звуки труб и тулумбасов, плач детей, причитание женщин и тревожное карканье воронья старый воевода говорил:
Дерзайте, дети и братья, дерзайте мужественно!..
Ныне пришло время благоприятное пострадать за великого государя доблественно, даже до смерти, с упованием бессмертия и великой награды за малое терпение. Надейтесь крепко на блаженство со всеми святыми, пострадайте с нами сию ночь, не сдавайтесь на
прельщения богоотступника Стеньки!..
Быстро смеркалось. Казаки стягивались к Вознесенским воротам. Но это был только отвод глаз, чтобы отвлечь сюда все силы осажд¸нных: пользуясь темнотой,
в других местах казаки уже лезли на четыр¸хсаженные
стены. Ни стрельцы, ни посадские не дали по ним и
выстрела, но, наоборот, радостно втягивали их за руки
на стены. И вдруг загрохотали пушки: то пушкарь Томило с товарищами открыл по ворам огонь из подошевных бо´ев. Но огонь не причинил казакам никакого вреда, благодаря их наступлению лавой и темноте. Вс¸, что
могло, бросилось на эту сторону. Но было уже поздно:
пушки Томилы смолкли, воры были в городе и вдруг в
тревожной тьме, под зв¸здами, грянули раз за разом
пять пушечных выстрелов: то был казачий «ясак на сдачу». Вс¸ было кончено...
Ч¸рные люди и стрельцы с злорадными криками
бросились с ножами, топорами, кольями и пищалями
1
Тулумбас большой турецкий барабан.
214

на дворян, детей боярских, пушкарей и приказных. Брат
воеводы, Михайла Сем¸ныч, свалился под стену от самопального выстрела. Сам воевода получил удар копь¸м в живот. Кто-то из его старых холопей пробился с
ним каким-то чудом через торжествующие и озлобленные толпы к соборной церкви и положил его там на
ковре. В храме было уже много приказного люда, дворян, торговых людей с их сдобными половинами, бледных матерей с детьми, девушек, которые дрожали за
свою судьбу. Весь точно развинтившийся митрополит
Иосиф в слезах утешал своего друга, воеводу, уверяя
его в будущем райском блаженстве. А у запертой железной реш¸тки у входа стоял пятидесятник конных стрельцов Флор Дура и окровавленным ножом один отбивался
от наседавших казаков...
Занималось солнечное утро...
Ч¸рные люди и стрельцы, раскидав кирпич в Пречистенных воротах, вырубили в них топорами проход
ключи от крепостных ворот хранились по обычаю у воеводы, и казаки входили в город через эту калитку, а с
другой стороны крепости через Житный двор. Часть их
бросилась к собору и, проткнув пикой Фрола, стала палить в церковь. Одна пуля угодила в переносье полуторагодовалой девочки, которую мать держала на руках, а
другая потрафила в икону. Раздались крики ужаса и плач.
Выломав реш¸тку, казаки бросились на беззащитную
толпу. Они вязали всех подряд надобности в этом никакой не было, но надо было показать себе и людям свое
усердие, и, выведя из храма, сажали в ряд под стенами колокольни в ожидании суда атамана. В другом месте
казаки ожесточ¸нно атаковали небольшой отряд стрельцов под командой капитана Видероса, того самого аккуратного немчина, который некогда являлся в Царицын послом воеводы астраханского к Степану. Последним
выстрелом капитан Видерос убил того долговязого, белокурого поляка, который бежал от польских панов,
чтобы наткнуться на Дону на глухую вражду Сер¸жки
Кривого. Поляк с разбитым черепом ткнулся носом в
215

горячую пыль, а стрельцы вдруг бросились на своего
командира, изрубили его в куски и вместе с разиновцами бросились на граб¸ж. Особенно жаркая схватка происходила около Пыточной башни, в которой заперлись
черкесы князя Каспулата Муцаловича. У них давно уже
вышел свинец, и они заряжали ружья деньгами и палили. Но озлобление толпы во главе е¸ был рябой Чикмаз, исступл¸нный и дикий, и палач Ларка, старавшийся
загладить свои грехи перед ворами, которых он переказнил немало, ослепило е¸, и она как бешеная лезла к
башне. Наконец, выбившись из сил, с кинжалами и саблями в руках, черкесы бежали из башни и все погибли...
А на площади, перед Приказной избой, полыхал огромный огонь: то горели всякие дела, вытащенные из приказов. И вокруг огня радостно бесновалась толпа: теперь
конец проклятой бумаге, конец ненавистному гн¸ту приказных кровопийц!..
Около восьми утра к соборной церкви подъехал атаман со своими есаулами. Все они были уже пьяны. Заметив раненого воеводу, который лежал, закрыв гла-
1
за, под раскатом
на окровавленном ковре, Степан приказал ему встать и следовать за ним на раскат. Воевода
едва передвигал ноги, и по грязной каменной лестнице за ним тянулся мелкими красными бусинками кровавый след. Степан поддерживал его под руку. И все
снизу, задрав головы, смотрели, что будет дальше.
Они остановились под колоколами, в прол¸те, откуда
открывался такой широкий вид на рукава Волги и степь.
Ну, старый хрыч, что скажешь теперь?.. сказал
Степан. Присягай казачеству, тогда оставлю в живых...
Теряя последние силы, князь отрицательно покачал
своей ушастой головой. Степан вспыхнул и толкнул его
с колокольни. Вся площадь ахнула в ужасе: грузный воевода мелькнул в воздухе и разбился о камни.
Степан спустился вниз. Его ноздри раздувались и глаза горели мрачным огн¸м. Вспыхнуло в душе видение
1
Раскат колокольня, крепостная стена.
216

полей далекой Польши и эта виселица, на которой качался, неподвижный и длинный, его брат. Вспомнилась
вся неправда, что видел он по Руси. Он мрачно оглядел своих пленников.
Кончай всех!.. крикнул он пьяно.
Казаки и работные люди бросились на связанных, и
среди криков ужаса, ругани бесстыдной, воплей, заработали сабли, бердыши и копья. Хрустели кости, текла
кровь по жарким камням, глаза выходили из орбит...
По всему городу ш¸л граб¸ж. Грабили дворы зажиточных людей, двор воеводы, церкви и торговые дворы: русский, персидский, индийский, бухарский. Хозяева-иноземцы и их приказчики были почти все перебиты. И в то время, как телеги с красными от крови
колесами свозили награбленное добро в Ямгурчеев городок, в татарскую слободу, для дувана, другие телеги, навстречу, свозили тела убитых в Троицкий монастырь, где уже рылась одна огромная братская могила.
Да это воевода... смутился было возчик, сваливая у ямы свою страшную очередную кладь.
Дык што ж что воевода?.. осклабился рябой Чикмаз, проявлявший всю эту ночь и весь день прямо какуюто дьявольскую энергию. У нас, брат, все одинаковые.
Только вот разуть его милость надо гожи сапожки-то,
сафьяновые... А кафтан очень уж в крови, не гожается...
И тучный воевода, князь Иван Сем¸нович Прозоровский, без сапог, нескладно размахивая руками и ногами, грузно свалился в яму, на кучу перепутавшихся
окровавленных тел, над которыми оживл¸нно кружились уже металлически-синие мухи.
Степан пировал. То и дело голытьба приводила к нему
изловленных врагов народных, и он только рукой отмахивался: на тот свет!.. Привели и двух немчинов: Бутлера, командира «Орла», и немца-хирурга.
А ты что, сражался против казаков? строго
спросил он Бутлера.
У того просто язык отнялся: он смотрел в упор на дикое, пьяное лицо атамана и не мог выговорить ни слова.
217

Осатанел? засмеялся Степан громко, довольный, что он производит такое впечатление. Подайте
ему добрый стакан водки, авось очухается... А ты, живодер, обратился он к хирургу, иди лечи моих раненых... И ты иди на «Ор¸л»... Немцы они дошлые, пригодятся... пояснил он своим собутыльникам. Ну, не
отсвечивайте...
А по взбудораженному городу уже ездили бирючи,
объявляя, что в Астрахани вводится казачье устройство
и чтобы весь народ сейчас же выходил на берег выбирать должностных лиц и принести крестное целование
на верность новому порядку. Граб¸ж продолжался, во
всех кружалах звенели гусли, свистели дудки и сопели,
разливались волынки, стучали барабаны, дикие крики
ошалелых от бессонной ночи, крови и вина людей, гдето горело, воронь¸ испуганно кружилось над городом,
и среди невообразимого смятения, одни испуганно,
другие радостно, астраханцы стягивались на берег. Торжественно верхами приехала вся пьяная старшина казачья. Атаманом городовым по крику казаков сразу был выбран Васька Ус, несогласных не оказалось,
недолго канителились и с выбором других должностных
лиц. А потом началась присяга великому государю и его
атаману Степану Тимофеевичу и чтобы войску казацкому прямить и всякую измену выводить. В таборе Разина уже были свои «попы со кресты», которые служили, когда нужно молебны, отпевали м¸ртвых и прочее,
но, чтобы дело шло поскорее, привлекли и попов городовых. Один из них, только что освобожд¸нный казак из башни, рыженький отец Силантий, замялся
было: в делах веры попик был щекотлив. Но новый порядок для укрепления своего требовал прежде всего
суровой дисциплины, и по знаку Васьки Уса казаки
схватили тощего попика и со смехом, раскачав, бросили его в Волгу...
Пока шло крестное целование, с кружал на телегах
доставлены были бочки с вином. Целовальники, втайне обмирая, кричали, чтобы все подходили выпить... И
218

вдруг на одной из телег выросла сильная фигура Степана. Он поднял руку. Возбужденный галд¸ж многотысячной толпы сразу спал. И Степан высоко поднял золоч¸ный кубок и громко во весь голос грянул:
За здравие великого государя!..
Толпа, яркая, многоцветная, восторженно заревела.
Степан одним духом опорожнил кубок и швырнул
его в волны.
Толпа ревела...
Васька Ус опустил глаза: он был смешлив...
XXII. НОВАЯ ВЛАСТЬ
Прош¸л шумный и богатый дуван. Было много крика, ссор и даже драк. Началось беспробудное пьянство...
Несмотря на нестерпимую жару степь точно горела,
Степан со своими есаулами и другой старшиной в богатых нарядах, на прекрасных конях ездил по городу и
отдавал черни на муки всех тех, кто ей был неугоден,
иногда потому, что в самом деле люди эти вредили в
сво¸ время беднякам, иногда и просто так. И людей
резали, «сажали в воду», то есть топили, а иногда
рубили им руки или ноги и так, обрубками, пускали
их ползать на потеху пьяной от воли, водки и крови
толпе. И новоявленные казаки, астраханские, посадские, свирепствовали много более казаков природных,
сердце которых до некоторой степени привыкло уже к
воле, уже насытилось местью и искало более всего благ
материальных. Новички казаки не уставали требовать
крови, а их ж¸ны, бабы посадские, изводили ж¸н убитых служилых и дворян «ругающе всячески и называюще изменничьими ж¸нами». И чтобы спасти себя, детей, близких, часто эти вдовы выходили поскорее замуж за казаков. Венчали, впрочем, не только вдов, но
иногда и от живых мужей, как это было с женой приказного Алексеева, которая вышла замуж за какого-то
казанца. А когда попы отказывались венчать такие пары,
219

то их незамедлительно топили. Но всех лучше отличился новый астраханский воевода Васька Ус: он женился
на вдове очень богатого гостя, за которой взял великолепное приданое.
Очень неистовствовали астраханцы против тезиков,
то есть персов: им было невыносимо, что те позволили
себе вмешаться в народное дело и выставили отряд конницы, который столько напортил повстанцам и которому толпа приписывала гибель Тимошки Безногого и
Юрки Заливая. Да и вопче нехристи, сволочь... И толпа
разнесла персидское посольство, перебила посольских
и торжественно, с улюлюканьем и свистом, сожгла все
посольские бумаги. А самого посла, толстого, сонного
человека с короткой ч¸рной бородой, густой, как щ¸тка, и носом в виде сливы, толпа привела к Степану.
Степан он был пьян сам пов¸л перса на раскат.
Что, бросать нас хочишь? невозмутимо спросил перс, точно дело это до него нисколько не касалось. Зачим? У нас, в Иран, много русски ясырь. Лутче
меняй народ туда-сюда...
«А и в самом деле... одумался Степан. Ежели своих ослобонить из плена, какая слава про казаков пойд¸т!»
Постояв с невозмутимым персом на раскате, Степан
спустился с ним вниз, к очень разочарованной толпе,
которая уже сладко предвкушала полет толстого тезика
с раската.
Ну вот, я попугал, ребята, тезика накрепко...
крикнул Степан. А теперь мы его в Персию пошлем,
на наших обменяем, которых они там в неволе держат...
И больше тезиков не трогайте: все на обмен пойдут...
Что же, не давать же душам христианским погибать в
неволе у неверных?.. Не по-казацки это будет...
Пррравильна!.. закричали пьяные голоса. Вот
так да... Ай да атаман!.. А мы припасли было тебе ещ¸
одного для раската... Во, гляди...
Перед Степаном, оборванный и окровавленный, стоял, с ненавистью глядя на него исподлобья своими
220

прелестными ч¸рными глазами, Шабынь-Дебей, брат
несчастной Гомартадж, так на не¸ похожий. Сердце
шевельнулось жалостью. Но не должны думать казаки,
что им могут руководить какие-то личные привязанности и соображения. И каким волчонком смотрит!.. И он
крикнул:
Этот наших под Свиным островом много побил...
на крюк под ребро и на стену!..
Толпа с р¸вом и свистом поволокла Шабынь-Дебея
на стену, и Ларка он был неутомим, этот щуплый
парень с бегающими глазами, прин¸с бегом из Пыточной башни железный крюк на вер¸вке. Через несколько минут Шабынь-Дебей, стиснув зубы и закатив
глаза, уже висел со стены на этом крюке, поддетым под
р¸бра. Кровь быстро, капля за каплей, падала вниз на
привядшую от жары и запыл¸нную траву...
А Степан уже сидел со своими в ближайшем кружале и «поддавал на каменку» ещ¸ и ещ¸. Теснота, вонь и
гвалт кружала никого не стесняли. За одним из столов
казаки грохотали, слушая неимоверную похабщину,
которую н¸с, по обыкновению, Трошка Балала; там
двое, обнявшись, налаживали песню, и вс¸ сбивались,
и вс¸ укоряли один другого в неумении петь; а там дальше остервенело дулись в засаленные карты, стучали
кулаками по столу и свирепо матерщинничали. За соседним с атаманским столом пили выпущенные из
тюрьмы сидельцы. Степан и старшины, смеясь, прислушивались к их рассказам.
Ещ¸ летось были мы все у Антошки Плотникова
на беседе и напились все покуда некуда... весело кричал один посадский, бородатый, развертистый мужик
с хитрыми глазами, очень довольный, что его слушает
сам атаман. И учал меня Сенька, сторож тюремный,
с пьяных глаз лаять. А я ему и молыл: мужик-де, про
что меня лаешь? Бороду я тебе за это выдеру... А он,
Сенька, и говорит: не дери-де, моей бороды, потому
мужик-де, я государев и борода моя государева... А как
на грех приказный тут подвернись, крапивное семя: как
221
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
