Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
спал, полковник? И чудной ты человек!.. Ты против
Господа идти норовишь для чего же Он, милостивец, и ночь сотворил, как не спать?.. Бррр...
XXXII. «ГЛУПОДЕРЗИЕ И ЛЮДОДЕРСТВО»
Табор зашевелился. Люди кашляли, плевались, переговаривались зяблыми, хриплыми голосами и тащили уже со всех сторон сушняк...
И вдруг из чащи на поляну вырвался худенький и
рябой мужичонка в лапотках, рваном полушубке и без
шапки. На лице его был испуг. Вс¸ всполошилось.
Братцы, спасайся!.. негромко бросил он. Царские люди рядом, в лесу...
Сперва заметались, потом обступили его тесно...
Оказалось, что двое повстанческих лазутчиков были
захвачены врасплох драгунами, а один убит при попытке
к бегству. Ещ¸ с вечера подошли ратные люди к Темникову конечно, было их видимо-невидимо, и темниковцы, трясясь, встретили их крестным ходом. И сразу начальные люди стали пытать про Ерика да про Савву.
Темниковцы позамялись было, но сейчас же скорым
обычаем десятерых развесили по бер¸зам, темниковцы
вс¸ рассказали и дали зверовщиков вожатыми.
И меня подводчиком забрали... весь белый, трясясь, торопился мужичонка. Да вот тут, в чащобе,
вырвался я и уб¸г... Скорее, скорее!.. Они вовсе рядом...
Живо все через Журавлиный дол в леса!.. скомандовал Савва, наскоро пошептавшись с Кабаном.
Там не найдут...
Все выходы из болота конными заняты... бросил мужичонка. Никуда теперь не пройд¸шь...
Так что же делать? Погибать?.. в отчаянии уронил кто-то.
Погибать или биться.
Все к оружию!.. крикнул Ерик. Может, прорв¸мся в леса...
322
Все схватились за оружие и насторожились. По лесу
уже ясно ш¸л сторожкий шорох, и справа, и слева,
и спереди, и даже как будто и от Журавлиного дола.
Сомнения не было: они были окружены. И сразу табором овладела паника: те из лесу бить будут, а они все
как на ладонке. Заметались судорожно... А шорох нарастал. Вот совсем близко, за стеной молодого ельника,
послышалось звонкое ржание лошади, удар плетью
сплеча, осторожные голоса. Между деревьями замелькали всадники.
Эй, там!.. раскатился молодой, энергичный голос. Сдавайся, кому жизнь мила...
Поколебавшись, повстанцы сложили оружие. Некоторые даже на колени загодя встали. Алена горячими
глазами осмотрела их ряды и плюнула. Ерик не отрывал от не¸ тревожного взгляда. Она слабо, украдкой
улыбнулась ему...
Через полчаса едва видными лесными дорогами по
мерзлой, крепкой земле, по которой так весело ходить,
рейтары и драгуны, звеня оружием и по¸живаясь, вели
к Темникову толпу повстанцев. Там, на соборной площади, уже стояли виселицы. И тут же, на площади,
сразу начался суд. Судил сам князь Долгорукий, как
всегда тв¸рдый, точно железом налитой. Он был очень
раздраж¸н: вокруг Арзамаса, как только он выступил
оттуда сюда, снова началось кровавое восстание... Темниковцы сразу выдали ему главных зачинщиков: попа
Савву, Ерика, вещую ж¸нку Ал¸ну и Федьку Кабана,
подводчика и укрывателя воров.
А вот это у не¸, ведуньи, вчерась при обыске нашли... сказал соборный протопоп, ж¸лтый, веснушчатый человек с острым носом и колючими глазами.
Чернокнижница отпетая.
Князь брезгливо и не без некоторого опасения перекинул несколько потемневших листов книги: травы
какие-то, месяц с лицом человеческим, звери невиданные и таинственные знаки. И везде эта цифирь проклятая... В иноземных грамотах князь был не горазд и к кни-
323
гам вообще относился подозрительно. Он враждебно
посмотрел на Ал¸ну, которая сияла на него своими
прелестными глазами.
Сожечь в избе, коротко сказал он.
Не помня себя схватился было Ерик за саблю, но
сабли не было.
Князь, женщину эту я знаю давно... сказал он.
На не¸ клеплют по злобе...
Князь зорко посмотрел на него.
Дворянин?
Дворянин...
Стыдно!.. отрезал князь.
Ерик одним движением разорвал свой ветхий зипун
и совсем истлевшую рубаху на груди.
Видишь? крикнул он, точно не помня себя и указывая на два круглых шрама. Это вот польские пули
когда с тобой в польском походе был, получил... Вот на
плече видишь? удар татарской сабли... На лице вот
это от пики польской, а это опять пуля, а это сабля...
Есть и другие отметки... Довольно с тебя? Да?.. Ну, так вот
за вс¸ это прошу только одной награды: не трогай этой
женщины... Не ведьма она, вот тебе крест святой!..
Вс¸ вокруг затаило дыхание.
У князя Юрия Алексеевича Долгорукого было поставлено за правило ужаснуть. И никогда не менял
он принятых решений. Власть не должна колебаться.
За раны и труды наши жалует нас царь своей милостью чинами, и деньгами, и поместьями... сказал
он громко. А за измену, за лихое дело, за воровство,
я, его слуга, жалую тебе петлю на шею...
Так будьте же вы все прокляты!.. исступл¸нно
крикнул Ерик.
Обеими руками он схватился за голову, глаза его
были безумны, и он так и застыл. По белому лицу Ал¸ны покатились слезы. Вс¸ молчало.
Это кто? строго спросил князь.
Поп, отец Савва... ответил распоп с готовностью.
324
Повесить. А это?
Федька Кабан, зверовщик.
Повесить...
Князь встал. Все повстанцы повалились на землю.
Встать!.. В ряды!..
Все поднялись и выровнялись.
Десятого повесить, а остальным плети и крестное
целование...
Точно порыв ветра пробежал по толпе горожан. Среди
повстанцев послышались истошные рыдания, дикий
вой, причитания. Долгорукий обратился к князю Щербатову, своему товарищу.
Я оставляю тебе, князь, здесь полприказа стрелецкого и драгун, а с остальными иду сейчас назад в Арзамас... сказал он тихо. Там опять началось. И за
Нижний опасаются, и под Макарием шумят... Ты иди
на оба Ломова, а ты, Хитрово, на Керенск... И вот еще
за чем следи неусыпно: начальники отрядов наших стали
обращать пленных воров в свои холопы. Так приказывай всем моим именем под крепким страхом, чтобы они
этого не чинили. Вообще действуй тв¸рже и шли мне
конных гонцов каждодневно. Понял?
Слушаю, князь...
Ну, вот... Пока прощайте...
Через четверть часа заиграли трубы, забили тулумбасы и во главе своих войск хмурый, но решительный
князь Юрий Долгорукий покинул Темников.
На площади, между собором и виселицами, уже громоздилась взъерошенная куча бр¸вен, дров и соломы.
Среди не¸ торчал грубый деревянный крест. На кресте
висела Ал¸на. Она была белее снега, и т¸мные, вещие
глаза е¸, полные истомы смертной и бесконечной любви, не отрывались от Ерика. И он был бел, и на раскрытую грудь капала капля за каплей кровь из бешено
закушенной губы. Он не мог поднять глаз на кост¸р...
Савва смотрел на синенькие в золотых зв¸здах купола,
вокруг которых кружились галки и вороны. Федька, как
всегда, был задумчив и тих.
325
Ну, что ж задумались?.. говорил протопоп.
Начали, так надо кончать...
Весело закурились сухие стружки. Вс¸ затаило дыхание. Пыхнула красно солома. Разбежались золотыми бесенятами маленькие огоньки. И гуще пыхнул дым. И
вдруг с воем и свистом, хлопая краснодымными полотнищами пламени, ярким золотым цветком вспыхнул
весь кост¸р.
Ìè... ëûé... Ñîë... íûø... êî... À-à-à-à.
Ерик шатался.
Иди, иди... подгонял палач. Чего стали?
А-а-а-а... мучительно-жалостно неслось с костра, разметавшего свои рыжие космы во все стороны.
Ерик вдруг решительными шагами подошел к виселице, сам надел на себя петлю и сурово отрубил палачу:
Верши!..
Он повис и закачался. Подтянул ноги, вытянулся,
затих. Глаза его, мутнея, не отрывались от костра, и в
них плясало отражение золотых огней. С неба тихо реял
первый снежок. Вороны и галки кружились вс¸ вокруг
синеньких главок с золотыми зв¸здочками. Палач быстро поднимал одного смертника за другим на виселицы.
Возбужд¸нные темниковцы с деловитой озабоченностью шли торопливо со всех сторон к собору: сейчас
начн¸тся благодарственный молебен...
XXXIII. В СТАВКЕ
Страшной грозой снова прон¸сся Долгорукий по
лесному краю вокруг Арзамаса. Горели деревни, по деревьям качались бесчисленные удавленники, разжиревшие волки и вороны не успевали пожирать убитых и
раненых по полям и лесным трущобам. Они думали, что
для них наступил на земле золотой век... И снова засел
ратный воевода в Арзамасе, руководя отсюда через гонцов действиями своих отрядов от берегов Волги чуть не
до Днепра.
326
Один из таких небольших отрядов московской конницы под командой думного дворянина И. М. Языкова
задержался на ноч¸вку верстах в двадцати от Арзамаса
в лесном селе Раменье. Несмотря на декабрь, ночь была
мягка и туманна. Обильно выпавший снег пах свежо и
приятно. Вс¸ село спало только красно мутнели сквозь
туман окна у попа в горнице: там пили, и пели, и смеялись начальные люди. Сам Языков и молодой Воин
Ордын-Нащокин, он был слегка ранен на окских перевозах, оба не выносившие духоты и клопов, закусив с пути, вышли спать на сенницу. Татарин Андрейка, стремянный Ордына, наладил им из перин и шуб
чудесное логовище, в котором не пробер¸т никакой
мороз, а сам отпросился к девкам на посиделки.
Они легли. Вокруг стояла глубокая лесная тишина.
Слышно было только, как чуть звенел под ночным ветерком лес и как жевали жвачку коровы, сонно возились куры по нашестям да изредка слышались шаги и
голоса дозорных. Из поповского дома глухо доносился
смех и пьяные крики гуляк...
Ох, хоть бы поскорее кончилось вс¸ это да опять
можно было бы с каким-нибудь посольским делом в
иные земли уехать!.. вздохнул Языков. До чего я
устаю всегда на Руси, и сказать не могу...
А что же это будет, если все так разбегутся?
сказал Воин Афанасьевич. И так стародумы вс¸ под
себя забрали. Надо дом свой устраивать сам видишь,
до чего допрыгались... Одними виселицами ничего не
поделаешь, дело нужно...
Какое?
Как какое? Мало ли его?.. отвечал Ордын и
слышно было, как захрустело под ним сено. Непорядок это, что государь один все дела решает. Зачем нет
совета всенародного множества людей, как при его отце
бывало? Зачем, как старики говаривали, не вед¸тся
царство общим всея Руси градов людским совещанием?
Бояре только свою линию тянут. А на конец того вот
потянули свою линию и казаки с ч¸рным народом, а
327
нам это не любо. Еще Крижанич говорил царю, что надо
народу «слободины» дать, а его за это в Сибирь упекли... И как не люблю я это наше московское лукавство!..
Ну, приш¸лся человек не ко двору, так и говори. Так
нет: латинством-де человек зараж¸н, православной вере
нашей опасен... И что это за диковина, что все нам опасны, вот чего я никак понять не могу!.. Живут же рядом
с нами немцы, сходи в их слободу, посмотри, поучись, нет, так ему рыло и воротит! В домах вс¸ там
налажено, в саду цветнички, цветочки на окнах, а вечером катанье, беседа дружеская, вес¸лость, во вс¸м
порядок... А по его, вс¸ это от диавола, только вот его
вонь да клопы от Господа Бога... Недавно на торгу видел я картину Страшного Суда все грешники в аду в
немецком платье нарисованы, а в раю все наши бояре
посиживают с рукавами до полу. Французы, по-ихнему, это петушиный народ, потому галлусами именуются, а галлус это петух. И сам слышал, как один наш
протопоп на Москве про католиков рассказывал, что
все-де попы у них по семи ж¸н имеют, что псов они
освящ¸нной водой кропят и творят с ними службу в
церквах своих, а в писании Авраама Палицына недавно читал я, что папа это дядя антихристов... А ведь,
ежели на то пошло, так гаже нашего-то только свиньи
разве живут...
Молодому, доброму сердцу Воина Афанасьевича вс¸
представлялось просто и ясно и вс¸ во власти людской.
Он знал о сомнениях своего любимого отца, но думал,
что просто старик стареть крепко стал, вот и брюзжит...
Языкова горькие речи эти совсем не задевали.
Ну, брат, не знаю... задумчиво сказал он. Все
эти дела мне не по плечу. А вот как вс¸ это кончится, так
что ты там ни толкуй, буду я опять через твоего отца
стараться в посольство куда-нибудь попасть. За Крижаничем в Сибирь охоты ехать у меня нету, я лучше бы опять
в Париж, к петушиному народу, проехал. Ах, как жилось
там!.. Сперва, пока не обтыркался ещ¸ как следует, действительно, неловко вс¸ было, непривычно: ступил не
328
так, слово молыл не так, высморкался в пальцы, скажем, опять все смеются. Ну, да глаз у меня вострый, стал
я помаленьку примечать вс¸, как и что там у них насч¸т
обхожденья, к языку приобык, как следует, кафтан это
их короткий надел, чулки, шпагу, и не скажешь, что
москвитин!.. Ну, и они на меня глаза пялить полегоньку
перестали, а бабы ихние меня эдак под свою руку взяли,
чтобы совсем отделку произвести. Ты сам знаешь, дурацкой моды этой нашей, чтобы закутать рыло фатой да в
терем запереть, там совсем и в помине нету. А у нас прячут. А отчего, спроси, прячут? Да оттого, что показать
фефелу нельзя: ни ступить, ни слова молыть, ничего не
умеет, только бы ей глаза вниз держать да губки бантиком складывать. Только всего и обращения... Ну, помещение у меня было там хорошее, в самом лучшем квартале
жил, где вся эта их знать проживает: Marais прозывается.
Одевался я тоже, деньги были, из себя словно бы ничего
себе, и стали меня потихоньку пущать везде. Конечно, и
из любопытства тоже принимали: какие-де они там такие, эти русские бояре? Им вс¸ мнится как-то, что мы
словно и не люди, а так, что-то вроде тел¸нка об двух головах... И кого-кого только не перевидал я там, Господи
ты Боже мой!.. И самые первые красавицы ихние, и острословы всякие, и книгослагатели знатные, за которыми все тогда бегали: и Корнель, и Расин, и Мольер. Все
они комедийные действа составляли, и очень все это дело
тогда одобряли, а в особенности Мольеровы действа:
животики надорв¸шь, смеямшись, вот до чего ловко вс¸
складывал!.. А то, помню, приехала раз королева шведская, так для не¸ поставили тогда при дворе действо англичанина одного, Шакеспэар прозывается, а сложено
действо про короля Леара... Да что, разве вс¸ расскажешь!..
С самим Лафонтеном разговор раз имел, который насч¸т
зверей побаски всякие сочиняет, да ловко таково: написано вроде как про зверей, а разбер¸шь, это совсем того
напротив, про тебя изображено... К Паскалю тоже раз заходил ну, этот больше насч¸т божественного и всякой
там арифметики. Совсем молодой, а сурь¸зной такой гос-
329
подин... Ну, и все ко мне ласковые такие: мессир Языкоф... мессир Языкоф... Но по совести сказать, ни у кого
мне так гоже не было, как... да ты часом не спишь ли?
Нет, нет... глухо отозвался Ордын, которого
вдруг жгучим вихрем охватила тоска по его Аннушке,
по тихому ангелу с синими глазами: где-то она? что с
ней? Выспимся ночь-то теперь с год...
Да... ни у кого мне так тоже не было, как у Нинон де Ланкло... продолжал Языков. Тогда жила
она как сейчас вот вс¸ помню на улице Турнель...
С молодых лет была она вес¸лой ж¸нкой у них, у
французов, на этот сч¸т очень даже свободно... и в
большую славу вошла. Было ей тогда уж за сорок, а
поглядеть ни за что не поверишь... Нашу какую-нибудь возьми в сорок-то лет она поперек себя толще
и только ей и дела, что на лежанке жариться да поклоны бить, а те в сорок-то лет голову кому хошь враз
свернут. И полюбовников, полюбовников было у этой
самой Нинон, и не сосчитаешь, и нисколько она того
ни от кого не таила. Е¸ так весь Париж и звал: нотр
дам дез амур, а по-нашему... улыбнулся в темноте
Языков, а по-нашему: унеси ты мо¸ горе... И до чего
на язык была она востра, так только удивлению подобно! Так, бывало, одним словом человека и срежет...
И заметь, братец ты мой, какой с этой самой Нинон
случай раз вышел, ну, точно вот сам Шакеспэар сочинил, право слово!.. Зачертила она, надо тебе сказать,
очень рано, годков так, должно, с шестнадцати, и на
первых же порах реб¸ночка с каким-то хахалем прижила. Родивши мальчонку, отдала она его на воспитание в деревню какую-то там это зачасту делают,
чтобы не мешался. Отец за содержание мальчонки кому
следует там платил, и парнишка рос себе и рос. И вот,
братец ты мой, вырос он, прицепил это сбоку шпагу
и в Париж... А про то, что Нинон мать ему, никто,
кроме не¸ одной, не знал. И вот крутит он по Парижу
туды и сюды и вдруг попадает в гости к Нинон. Заходит он это раз, другой, третий... Ты не спишь?
330
Да нет... глухо отозвался Ордын, который и рассказ Языкова слушал и никак не мог не тосковать об
Аннушке: где она? что с ней?.. Он вот лежит в покое и
побаски всякие слушает, а она, может, страдает где,
мучится, его зовет... Ты рассказывай...
И вдруг к матери он и полез... продолжал Языков. Не могу-де жить без тебя! Потому, говорю я тебе,
что хошь ей и за сорок было, а дворяне это ихние за
ней, и богачи, и знать толпой... Чего тут!.. Сам герцог Ришелье старый, перед которым там все тряслись,
подсылал как-то к ей верного человека: нельзя ли де,
мадам, как герцогу к вам подсмолиться? А за расходами-де герцог не постоит уж... Ну, а та капризная
была, не дай Бог! от ворот поворот: ни фига-де ваш
герцог от меня не получит... Вот какая дерзкая была!..
Ну, сын, значит, к ней, а она чуть не без памяти. Билась, билась и наконец открылась: я-де мать твоя... Ну,
тот встал как полуумный, вышел это в сад, да своей
же шпагой сердце себе и проткнул...
Äà ÷òî òû?!
Вот истинный Бог!.. Прямо тебе говорю: и Корнель, и Расин, и сам Шакеспэар, все вместе, вот какой случай!.. Ну, она которое-то там время на люди не
показывалась, а потом, известное дело, за старое
опять. Вот об эту пору и стал я к ней вхож. До меня она
ласковая была и обо мне заботилась. Ежели не так, к
примеру, поклонишься ей, она заставит в переднюю
выйти, а сама эдак усядется, платье сво¸ по дивану золоч¸ному распространит и сидит, а мне велит опять в
двери входить: левая это рука чтобы при шпаге, а правой шляпу у груди держишь и согнешься эдак перед ней
и шляпой вроде как по полу, а потом шляпу враз под
мышку и вроде как к анхирею к ручке... Как стать,
как сесть, как за столом кушанье есть, как ширинку е¸,
ежели, к примеру, уронит, подать, на вс¸ у них свой
манер есть, а как чтобы по-дурьи, этого у них ни Боже
мой не позволят, хошь ты там сам раскороль будь...
А что до того, чтобы взять по-нашему плеть да эдак
331
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]