Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
заки пугливо косились на эти штуки вражьей силы. И
подошли к Черкасску. Ворота были наглухо заперты. По
стенам неподвижно и молча стояли мокрые казаки. Пушки хмуро чернели своими круглыми дулами. И слышно
было, как деловито стучали за стеной топоры: то новую
церковь на месте сгоревшей плотники рубили.
Эй, вы, там!.. Какого ч¸рта? крикнул Степан
на стены. Чего заперлись?.. Не околевать нам тут...
Впустите...
Молчали казаки на стенах.
А то, смотрите, брать будем!..
А бери, сынок... отвечал со стены Корнило и
сурово крикнул: Пушкари и затинники, к наряду!..
Все по местам!..
Степан со сдержанным бешенством оглядел свои
сильно поредевшие ряды. Невелика была его сила. Люди,
синие, рваные, горбились под косым холодным дожд¸м,
лошади жмурились, и бешеный ветер отдувал в сторону
их хвосты и гривы... Нет, силы не чувствовалось.
Негоже, кр¸стный... крикнул он. Такие же
казаки... Давай собер¸м круг, потолкуем, подумаем...
Нет, сынок, толковать нам теперь с тобой не о
чем... отвечал Корнило. Распускай голоту свою и
неси на круг повинную голову...
Степан круто выругался и погрозил плетью. Казаки
на стенах засмеялись обидно. Он разместил своих людей по хатам и сараям на берегу, за стенами. Безрезультатные переговоры шли день, два, три.
Ну, погодите же, мать вашу растак!.. погрозил
Степан кулаком на стену. Вот прид¸т тепло, собер¸тся
народ опять ко мне, и тогда мы с вами ещ¸ потолкуем... Эй, ребята, на коней!..
И, оскользаясь в чуть оттаявшей грязи, голота, скукожившись на с¸длах, мокрая, злая, потянулась на Кагальник.
Охо-хо-хо-хо... вздохнул кто-то, шутя с горя.
Теперь вся наша над¸жа на жида только: много ли он
нам денег наделал?..
372

Но когда пришли они в Кагальник, то там не оказалось ни денег, ни жида: он исчез в первую же ночь...
Матвевна ходила с распухшим от сл¸з лицом...
XXXVII. КОНЕЦ КАГАЛЬНИКА
Черкассцы поняли, что враг ослаб. Поняли и многие из голытьбы, что какие-то концы близки. Но им вс¸
равно ничего другого, как продолжать, не оставалось.
Впрочем, некоторые скрылись из Кагальника неизвестно куда. На удивление всех особенно храбрился Трошка Балала. Когда разв¸дрилось, он сказал, что ему надо
пойти в степь поискать каких-то корней, которые от ран
помогают. И, действительно, проболтавшись довольно
долгое время в степи, он вернулся в Кагальник с какими-то узловатыми, сочными корнями, которые и
развесил сушить на солнце...
Черкассцы, тотчас по отходе Степана, послали в
Москву гонца с подробным отч¸том о донских событиях. И как ни боялись казаки вмешательства Москвы
в донские дела, они впервые за все существование казачества обратились к Москве с просьбой прислать им
на помощь ратную силу, чтобы поскорее покончить с
голытьбой и всем этим шатанием. И вот истомл¸нный
гонец вернулся: Посольский приказ, ведавший сношениями с Доном во главе приказа вс¸ стоял боярин
Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, отписывал
казакам, чтобы они сами чинили над голотой промысел и доставили бы Степана в Москву на расправу. А
на подмогу им велено князю Ромодановскому отправить
стольника Косогова с тысячью отборных рейтаров и
драгун...
Вместе с этим распоряжением прив¸з гонец Корниле грамотку от его дружка, молодого, но толкового
и обделистого дьяка Шакловитого, который всегда сообщал ему о разных московских новостях, интересных
для Дона.
373

Корнило сидел с гонцом, бойким, смышл¸ным
Авдейкой, племяшом своим, в начисто выбеленной
горнице и внимательно читал послание Шакловитого.
Горница была убрана скромно. На стене, на персидском
ковре, висело оружие дорогое, до которого Корнило
был охотник. В переднем углу, под многочисленными
образами, украшенными бумажными цветами и чудесно расшитыми полотенцами, лежала булава, знак атаманского достоинства. Корнило водил скотину, лошадьми занимался, и рыбные тони имел, и деньжонки у старика были, но он был человеком политичным,
«ести» своей не показывал и жил скромно.
«...Великий государь получил ваши вести, медлительно читал Корнило затейливую московскую скоропись
своего дружка, и, обо вс¸м проведав, велел позвать к
себе патриарха Иосифа со святителями и сказал: «Ныне
ведомо стало от донских казаков, которые пришли в
Москву просить милости и отпущения вины своей, что,
по многому долготерпению Божию, вор Стенька от злоб
своих не преста¸т и на святую церковь воюет, тайно и
явно, и православных христиан тщится погубить пуще
прежнего, и творит такое, чего и басурманы не чинят:
православных людей жж¸т вместо дров. И мы, великий
государь, ревнуя поревновах по Господе Боге Вседержителе, имея попечение о святой Его церкви, за помощию
того Бога, терпеть ему, вору, не изволяем. И вы бы, отец
и богомолец и великий господин, святейший Иосиф,
патриарх Московский и всея Руси, освященным собором совет свой предложили». И патриарх ответствовал
ему, великому государю: «По данной нам от Бога благодати, не терпя святой Божией церкви в поругании и
православных христиан в погублении, мы, смиренные
пастыри словесного стада Христова и блюстители Его
закона, того вора Стеньку от стада Христова и от святой церкви, как гнилой уд от тела, отсекаем и проклинаем». И все святители повторили то же и в тот же день,
установленным церковью на поклонение святым иконам,
на воспоминание прежде бывших благочестивых царей
и князей и всех православных христиан, после литургии,
374

священный собор возгласил анафема вору и богоотступнику и обругателю святой церкви Степану Разину со
всеми его единомышленниками... И был о ту пору в соборе попик какой-то непутный, который, сказывают,
туда и сюда шатается, и у вас на Дону, сказывали, бывал, а зовут его отцом Евдокимом, и вот как услышал
он эту анафему, возьми да и засмейся. Его схватили, повели было в Земскую избу, но он забожился, что по
простоте-де, он засмеялся, от радости, что разбойника
такого прокляли. И понеже оказалась у него в Москве
заручка большая, его, постегав маленько, для острастки, отпустили, но вс¸ же в народе вышло смущение...»
Корнило опустил грамоту. Что-то было ему неприятно. Он нахмурил свои густые, седые брови и задумался.
С одной стороны, московская гниль и приказный разбой, с другой, разбой и полное бессилие голоты. Толковой, правильной, хозяйственной жизни не жди ниоткуда, и п¸с его знает, что теперь делать. О-хо-хо-хохо! Прав Степан, что пош¸л крушить вс¸ это, да вот
сам-то ничего путного сделать не может... Только крик,
да пьянство, да кровопролитие...
Какой это еще там Евдоким с Дону объявился?..
спросил он Авдейку.
П¸с его знает... тряхнув своими остриженными
в кружок густыми и золотистыми волосами, сказал
Авдейка. Правда, околачивался он тут и у нас одно
время. Чудной старик... Я с им ходил в Москве шествие
на осляти посмотреть. Ну, прошли мы с крестным ходом из Успенского собора через Спасские ворота к Лобному месту. Там народу вербы из писаных кадушек раздавали. Потом патриарх новый послал за ослом конь
это, белым суконным каптуром покрытый, у них ослом называется... Учеников Господа представляли протопоп один да ключарь. И вот пошли они по осла и отвязали его, а боярин патриарший и говорит: что отрешаете-де осля сие? И они ему говорят: Господь требует... И повели они коня под уздцы к Лобному месту, а
патриаршие дьяки несут за кон¸м сукно красное да зел¸ное, да ков¸р. Ну, уселся это патриарх на коня, и царь
375

сам конец повода взял, и обратно все пошли в Успенский собор. А подле царя несли жезл его, свечу, вербу
и полотенце. Стрельцы это весь путь разноцветными
сукнами устилали. А впереди всех на красных санях здоровенную вербу везут на шести конях серых в цветных
бархатных покрывалах и с перьями на головах; на вербе яблоки, груши понавешаны, инжир, стручки цареградские и орехи всякие... Ну, глядел, глядел мой Евдоким да и засмеялся: везде, грит, обман какое же
де это осля, коли это конь?.. А потом помолчал, помолчал, подумал да опять засмеялся: конь это али ос¸л, вс¸
одно это, иносказание сие так понимать надо, что
осля сие это народ православный и едут на н¸м попы,
а царь за повод вед¸т... Такой дерзкий попишка, беда!..
засмеялся Авдейка, и никак нельзя было понять, осуждает он или одобряет дерзкого попишку.
В сенях вдруг послышались мужские голоса. Корнило
быстро спрятал грамотку Шакловитого и поднялся навстречу гостям. Вошло несколько казаков. Помолились
на образа, поздоровались с атаманом.
На круг выходи, атаман... сказал один из них,
высокий богатырь с вытекшим глазом и седой бородищей. Так ли, эдак ли, а кончать надо. Потом, как дороги пообсохнут, опять к Стеньке со всех сторон голота полезет, надо дело доводить до конца теперь же...
А наши-то казаки как? спросил Корнило.
Рвут и мечут... вперебой отвечали казаки. Покою, кричат, нету. Голодуха опять будет, коли припасу
из Москвы не пришлют. И опять же ни пороху, ни свинцу, ¸се на исходе, а в Азове у турок опять многолюдство замечается. Так и беды нажив¸шь с чертями, да
такой, что и не выгребешь!.. Тут от Степана письма ктото по городу раскидал, так, не читавши, в клочья и рвут.
Злобно берутся, что-то выйдет?..
Атаман надел кафтан, сивую шапку, взял булаву, и
все вышли. У вновь отстроенной церкви шумел круг. Но
недолго шумел он: единогласно было решено обратиться от злоб своих на путь правильный и тут же чинить
над ворами промысел. Те немногие, которые были иного
376

мнения, возражать уже не осмелились. И тут же атаман
приказал готовить коней и бударки: конные степью
пойдут, а пешие погребут Доном...
Уже через три дня, ясным солнечным утром, когда
небо то вс¸ закутывалось нежными облаками, то вдруг,
точно играя, вс¸ обнажалось, и смеялось, и ласкало
отогревающуюся землю, черкассцы под предводительством самого атамана выступили в поход против голоты. Шли весело: задонский суховей хорошо прохватил
степные дороги, грело солнышко, гомонила птица всякая вокруг, и так легко и вольно дышалось этим свежим, крепким и душистым степным ветром.
А сверху к Кагальнику торопился стольник Косогов
с отборными рейтарами. Корнило знал это и своих маленько поторапливал: ему хотелось взять Кагальник своими силами. Старичок знал, что знал...
Дозорные прискакали в Кагальник:
Черкассцы идут!..
Зашумела воровская станица тревожным шумом. Начальные лица хлопотливо расставляли своих воинов по
валу и к пушкам. Голос Степана он точно вырос опять
на целый аршин покрывал собою вс¸. Трошка Балала неистовствовал не меньше Ал¸шки Каторжного,
который непременно хотел всем богатеям собственноручно кишки повыпускать. Матвевна, плача злыми слезами, торопилась спрятать детей в хате. «Ах, дурак, дурак!..» думала она, и злобные сл¸зы душили е¸.
Вражья конница показалась на правом берегу. Пушки остро сверкали на вешнем солнце. Бударки ровно
шли к острову. И было торжественно тихо и на валу, и
на челнах. И вот на носу головной бударки встала осанистая фигура Корнилы.
Эй, Степан!.. позывисто крикнул он.
Эй!.. вставая на валу во весь рост, отозвался
зычно Степан.
Сдавайся...
Степан зло захохотал.
Вы меня в Черкасск не пустили, а я вас в Кагальник не пущу...
377

Сдавайся, а то худо будет... Положись на милость
государеву...
Эй, молодцы... точно в диком веселье раскатился
Степан. К наряду!.. Круши их, царских!..
Пушкари бросились к пушкам... Но жалко фыркнули затравки, и ни одна пушка не взяла...
А-а, измена!.. заревел Степан.
Пушки заговорили, черти... тревожно побежало по валу. Ну, теперь, братцы, беда!..
Трошка Балала исступл¸нно метался по валу, возбуждая казаков к бою, но тревога нарастала. Захлопали пищали. Корнило махнул своей сивой шапкой на берег.
Пушки черкасские враз закутались круглыми белыми
дымками, ахнули чутким эхом берега, и ч¸рные ядра
тяжело запрыгали и покатились по валу и по городку.
Челны затрещали выстрелами и в белом пахучем дыму
дружно пошли к острову. Воры дрогнули...
Вы, эй!.. загремел Степан к своим. Который
побежит первым, своими руками голову снесу... Бежать
некуда бейся до конца!.. Ал¸шка, стань со своими им
в затылок...
На солнечном берегу шла суета черкассцев около своих пушек. И вот снова закутались они белым дымом,
снова вздрогнули берега тихого Дона, и снова ч¸рные
ядра запрыгали промежду голытьбы. Среди перекатной
стрельбы пищалей и мушкетов черкассцы дружно и упорно шли на вал. Местами началась уже рукопашная. И вдруг
вс¸ дрогнуло: Ал¸шка со своими бросился к челнам.
Степан индо взвыл от ярости, но было поздно: Ал¸шка был уже в челнах, а черкассцы ворвались уже за вал. В
дикой ярости Степан швырнул оземь свою саблю.
Эх, зря мы конницу-то не разделили по обоим
берегам! с досадой сказал кто-то из старшин сзади
Корнилы. Уйдут те, сволоча...
А тебе что, удержать их охота?.. бросил назад
косой взгляд Корнило. Уйдут и скатерью дорога...
Мы сво¸ дело сделали, а воеводы пусть делают сво¸...
Круши, ребята!.. громко крикнул он. И ясыря не
брать!
378

Степан вдруг снова схватил свою саблю.
Ко мне, ребята!.. крикнул он. Жили вместе и
помирать будем вместе...
Небольшая кучка наиболее отчаянных бросилась под
выстрелами и сабельными ударами к атаману.
Корнило поднял булаву.
Ñòîé!.. Âñå ñòîé!..
Черкассцы остановились. Глаза их горели злобой: им
было тяжко, что порыв их остановили.
Степан, в последний раз говорю: повинись!.. сказал громко Корнило. Не проливай зря крови христианской... Поедем вместе в Москву, к великому государю, и ты сам скажешь ему, какие обиды искусили тебя
на воровство... Брось вс¸ равно тво¸ дело проиграно...
Наступило напряж¸нное молчание. Степан, опустив
саблю, повесил голову. Многие из его окружения в отчаянии бросили оружие. Он хмуро, как затравленный волк,
вышел впер¸д и с искаж¸нным лицом отдал свою дорогую турецкую саблю Корниле. Ал¸шка Каторжный, уже
на том берегу, торопливо уходил со своими к Камышинке, на вольную волюшку... Корнило моргнул казакам, и
веревки быстро и ж¸стко опутали вс¸ тело Степана. Он не
поднял глаз и тогда, когда подвели связанного Фролку.
Среди беспорядочной пищальной стрельбы по всему Кагальнику казаки уже грабили городок и хриплого крика встревоженных на своих гнездовьях чаек
вдруг послышались женские крики.
Ироды, черти!.. отбивалась от наседавшей на не¸
молодятины, Матвевна. Я-то чему тут притчинна?
Нешто это я вс¸ зат¸рла?.. Мужняя жена я или нет?..
Ишь, вырядилась, стерьва!.. Боярыня Разина... Дай
ей хорошего раза, Грицько, суке кагальницкой!..
Весело на весеннем солнце блеснула сабля, и Матвевна с глухим воем сперва точно недоуменно села на
землю, пошарила что-то в воздухе толстыми руками и,
вся в крови, завалилась набок. Дети с громким плачем
бросились к ней.
Бей и их, воровское отродье!.. крикнул, точно
пьяный, молодой великан. Куды их?..
379

Опять весело блеснула сабля, и, пискнув по-щенячьи, Параска сунулась носом в землю. Иванко весь ощетинился и, сжав кулачонки и сверкая своими темными
пуговками, вдруг махнул по казакам самой ядреной
матерщиной. Сперва казаки даже оторопели, потом невольно расхохотались: уж очень чудно мальчонка картавил! А Иванко вязал и так, и эдак и весь от злобы
трясся. Великан боязливо оглянулся назад не идет ли
кто из старшин? и одним ударом чуть не надвое распластал Иванке голову, мигнул своим, и все через труп
мальчонки скрылись в хате...
Граб¸ж ш¸л по всему городку. Кто сопротивлялся,
убивали на месте. Безоружных уже пленных окружили
цепью... И тут же на берегу, под лепет донской волны,
открылся войсковой суд. Он был короток: всех, кроме
Степана и Фролки, приговорили к смертной казни, а
воровской Кагальник постановлено было сжечь...
Затюкали торопливо топоры, готовя виселицы. Со
всех сторон казаки сносили добычу к одному месту, на
берег, чтобы потом вс¸ подуванить. Но с этой стороны
их ждало большое разочарование: у рядовой голоты не
нашли почти ничего, кроме оружия, а у других сущие пустяки. Вс¸ было своевременно пропито. Даже у
атамана не нашли тех богатств, которых ожидали. И все
решили: зарыл, стервец! Надо будет в Черкасске пытать
как следует, чтобы открыл, где эти богатства его.
Все казакам роздал... хмуро отвечал Степан на
вопрос Корнилы об этом.
Это было похоже на правду, но верить не хотелось.
Не такой это хлопец, чтобы так уж вс¸ и раздать! Но
Степан не отвечал на приставания ничего... Костяной
Царьград Корнило приказал особенно беречь: можно
будет переслать великому государю он, сказывают,
охотник до таких гостинцев, Трошка Балала что-то услужливо крутился вокруг Корнилы. Тот старался не глядеть на него...
И вот когда над бескрайной зазеленевшей степью,
радостно засияла заря и загомонила вечерним, весенним,
влюбл¸нным шумом всякая птица на воде, в камышах,
380

в степи, в чистом небе ч¸ткими, ч¸рными линиями проступили угловатые, тяж¸лые, неуклюжие виселицы. И
тихо качал душистый ветер степной заготовленные петли... Связанные пленные изнывали душой в смертной
тоске и от ужаса мочились под себя. И недоумевали: ведь
за волей пришли они на тихий Дон, как же это случилось, что вместо воли желанной нашли они тут только
петлю поганую?..
Ну... с усилием вздохнув, строго проговорил
Корнило. Надо кончать... И первым делом надо, ребята, того колдуна ихнего извести, который пушки их
заговорил... окреп он голосом. Степан, казаки, вот
он, колдун этот!.. указал он вдруг на побелевшего
Трошку Балалу. И недорого взял, чтобы воды в затравки загодя налить... Но такие колдуны и нам, в Черкасске, не надобны. Эй, ребята!.. крикнул он молодятине. Первая петля колдуну... Бери его!
Молодятина бросилась на Трошку. Его смяли и поволокли под ближайшую виселицу. Он мочил, визжал,
кусался, но ничто не помогало, и со связанными назад руками его легко взд¸рнули под перекладину. Несколько судорог, сухая глупая голов¸нка его опустилась
на грудь, и он стих...
И среди воплей, криков, проклятий Богу, обманщику Степану, богатеям, жизни, всему, сл¸з,
визга один за другим висли воры под высокими перекладинами над розово-золотой гладью тихого Дона.
И были они длинны, черны, страшны и среди этой
безбрежности степи и неба казались маленькими-маленькими, совсем как дети или мухи. Молодой месяц
ч¸тко выступил на светлом ещ¸ небе и затеплилась
лампадой кроткой серебряная Венера, звезда пастухов степных...
И когда повис последний, их было до четыр¸хсот,
казаки прошли к готовой уже могиле для их товарищей,
павших в бою с ворами. Их было совсем немного. И обнажили головы, и по суровым губам обежала молитва
невнятная, и глухо зашумела, скатываясь вниз, сырая
земля. Казаки истово крестились...
381
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
