Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
навзрыд. И, глядя на него, тихо плакал Афанасий Лаврентьевич и все, кто только эти сл¸зы юродивого видел...
Серые толпы людей, жалких в бессилии любви своей, загипнотизированных ужасом свершившегося, тянулись на цыпочках, чтобы через головы передних видеть,
как, весь в крови, палач вязал Фролку, чтобы отправить
его обратно в приказ для дополнительных показаний по
его крику о «слове и деле государевом», как повели
Фролку на телегу, как потом палач отс¸к у м¸ртвого
Степана руки и ноги, как выпустил его внутренности и
как сочно шлепнулись они о камни, брошенные собакам на съедение, как в заключение всего втыкал он на
загодя заостр¸нные колья вкруг Лобного места голову
Степана и другие части его тела.
Да... тихо подв¸л Афанасий Лаврентьевич. Казнили жертву, а виновным волею рока отпущены все грехи их... Одному плаха окровавленная, а другому шапка горлатная в аршин. И где выход, понять нельзя. Они
не могли терпеть. Выносить тяготу государственную может только тот, кто необходимость е¸ понимает, но издавна повелось в мире как-то так, что всю тяжесть понимающие возлагают всегда на плечи непонимающих,
а сами берут себе только выгоды... И разве не прав был
исступленный протопоп этот Аввакум, когда кричал он
в муке сердца: «Чем ты лучше нас, что ты боярин? Одинаково небо над нами, и солнце одно, и месяц, и вс¸
прозябающее служит мне не меньше, чем тебе...»
Потупив голову, Афанасий Лаврентьевич медленно
пош¸л домой...
Народ расходился. Гипноз ужаса рассеивался, начинался обычный, немножко теперь более возбужд¸нный
галд¸ж стад человеческих. Иван Иванов сын Самоквасов торопился по своим торговым делам к именитому
гостю Василию Шорину и в тайне сердца благодарил
Господа и свою Пелагею Мироновну, что вовремя успел он выйти из всей этой каши дурацкой. Отец Смарагд и Чикмаз вполголоса плановали, как им половчее пробраться на низ. Начальник Панафидного приказа, Унковский, был удовлетвор¸н божественной
402
справедливостью, покаравшей его старого врага, но
сердился на толпу, которая мешала ему проехать, и все
обещал всем извести их исподтишка. Корнило Яковлев с казаками ехал к дому и тихонько угадывал, как
пожалует его великий государь за поимку Степана,
потом ему, кроме обычного жалованья, было выдано
сто червонцев, Гриша-юродивый, путаясь в словах,
говоря не то, что хотелось сказать, просил жалобно
милостыньку ради Христа, торговые люди громко зазывали покупателей в свои лавки и ларьки, ссорились
с ними, божились на иконы, били по рукам...
В кружалах в этот день было особенно полно и шумно, и люди пили больше, чем обыкновенно, больше
кричали, больше ссорились. Соглядатаи Тайного приказа жадно делали сво¸ дело и отправили не одного уже
пьянчужку в страшный застенок.
Ну, что теперь скажешь ты, друг мой ситный?
широко осклабясь, говорил отец Евдоким, сидя в кружале за блюдом студня, своему неразлучному Петру.
Вот уж воистину всуе мят¸тся земнородный... Хотел
Москвой тряхануть, а сам заместо того на корм собакам попал. А?
Не тем пут¸м пош¸л он... задумчиво проговорил П¸тр. Не через кровь человеческую идет путь к
граду грядущему...
А может, его и нет совсем, этого града грядущего?.. помолчав, тихо сказал отец Евдоким, и лицо его
стало вдруг жалким.
П¸тр испуганно посмотрел на него.
Будет тебе!.. проговорил он печально. И какойто пьянчужка в духовитом и шумном сумраке кружала
завел:
Вы, дружья ли наши, братцы-товарищи,
Леса наши все порублены,
А кусты наши все поломаны,
Все станы наши разорены,
Все дружья наши товарищи переловлены,
403
Во крепкие тюрьмы наши товарищи посажены,
Резвы ноженьки в кандалы закл¸паны,
У ворот-то стоят грозные сторожи,
Грозные сторожи, бравые солдатушки;
Никуда-то нам, добрым молодцам, ни ходу, ни выпуску,
Ни ходу, ни выпуску из крепкой тюрьмы!..
Кружало шумело пьяным, дымным, длинным шумом.
Кто-то пытался певцу подтягивать, кто-то блевал среди смеха соседей, кто-то буйно стучал кулаком по столу и хрипел ругательства.
Нет, ты мне скажи, куды мы с тобой теперя пойд¸м-то, умная голова... говорил захмелевший отец
Евдоким. Куда мы с тобой подадимся-то?..
За Волгу надо пройти, посмотреть, что там в скитах делается... отвечал П¸тр. Что-нито да думают же
там люди.
Отец Евдоким опять осклабился:
А я вс¸ больше да больше утверждаюсь, что град
грядущий это кабак царский... сказал он. А? Чего
лутче его найд¸шь?..
А невидимый певец своим сильным и красивым голосом с тоской и одушевлением пел:
Уж мы, братцы, разойд¸мтесь-ка,
Разойд¸мся по диким местам...
Во!.. кивнул отец Евдоким. Это вот, пожалуй,
в самый раз будет...
ХL. БОЛЬШАЯ ПРАВДА
Прошло три месяца. Заливаемый обильно кровью,
пожар утихал. Только на низу, в Астрахани, вс¸ ещ¸
шумела вольница, но Москва раскачивалась унять и
е¸... Дикий зверь, раненный тяжко, или птица сразу
же сдают в крепь, в неприступные места, и там и
кончают, никем незримые, и свои страдания, и свою
жизнь. И многие, многие люди, раненые в душу во
404
всероссийском смятении этом, усталые и печальные,
потянулись в крепи кто куда...
«Царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегатель», начальник Посольского приказа, близкий царю думный боярин Афанасий
Лаврентьевич Ордын-Нащокин был уже отцом Антонием, смиренным иноком Крыпецкого монастыря близ
Пскова, который очень полюбился ему, когда, совсем
молодой, жил он у себя в псковской вотчине своей, а
потом, всего шесть лет назад, был псковским воеводой.
Да и вообще, хотя народ «скопской» и был исстари озорным, Ордын любил свою оз¸рно-лесную красивую родину. И до него в старину многие бояре и работники государственные на склоне лет удалялись так в глушь, в
тишину, в монастырь, с той только разницей, что для
них эти обители были, действительно, крепью, над¸жным пристанищем, а он выбрал это убежище для себя
только потому, что иначе ему, важному вельможе государства Московского, некуда было деваться. О нем нельзя
было сказать, что он на века опередил сво¸ время
такие люди всегда и везде чужие, и, родись он триста
лет спустя, он был бы так же безбрежно одинок. Как и
его сына, точно ещ¸ в колыбели какой-то ч¸рный ангел
поцеловал его в это большое, думное чело, и поцелуй
тот наложил на всю его судьбу навеки нерушимую печать страданий и одиночества.
Некуда деваться, как итог целой трудовой и самоотверженной жизни!..
И тем не менее это было так и не могло быть иначе:
поцелуй ч¸рного ангела дает великие радости, но и великие печали и обязывает принять многое, о ч¸м рядовой человек и понятия не имеет.
Отец Антоний в поисках полной тишины испросил у
игумена благословения поселиться не в общежитии, а в
скиту, в небольшой ветхой изб¸нке, где жил недавно преставившийся отец Агафангел. Желание его сразу было исполнено: иноки видели собственноручные письма великого
государя к отцу Антонию царь часто просил у него советов в деле управления и надеялись извлечь через него
405
великие и богатые милости для обители. И хотя иноку и
не подобало предаваться суетным размышлениям и в книгах
чести, ничего не сказал отец игумен, когда из Москвы
были доставлены в келью отца Антония несколько ящиков с книгами. Отец Антоний не мог не сознавать, что он,
отр¸кшись от мира, пользуется немного тем положением,
которое он в этом мире занимал, но это совесть его не
смущало: каждый ид¸т к Богу так, как может.
Он сидел один на берегу светлого лесного потока,
который дремотно журчал и гулькал в привядшей уже
траве. Вокруг золотое море осеннего леса и тишина такая, что биение своего сердца слышно. В побледневшем
и точно печальном небе иногда пролетала стая гусей или
грустно и нарядно трубили лебеди. Отец Антоний тихонько напевал какую-то молитву церковные напевы нравились ему своей торжественностью и печалью,
и бродил душой среди развалин своей жизни, стараясь
разгадать, что же это за сила была, которая произвела
все эти разрушения, не виноват ли он сам в ч¸м-нибудь. Но что он ни передумывал, что ни проверял, опять
и опять упирался он в тот же тупик: он хотел добра, а
в результате получились страдания и для людей, и для
него самого, полное бездорожье и крик отчаяния...
В его душе, чувствовал он, жили всегда две правды:
одна маленькая, земная, нужная для повседневности, правда Марфы, а другая большая, небесная, правда Марии, которою он хотел осветить и освятить правду
земную. Иногда это как будто удавалось ему, но иногда,
большею частью, правда небесная как-то точно не давалась примешивать себя к земной, св¸ртывалась, уходила, и он чувствовал, что она как будто немного даже
враждебна правде земной, тем его заботам, которые все
были направлены на благо людей. И это чрезвычайно
смущало его и часто делало нерешительным...
Он любил Россию, дом предков своих, любил большой, проникновенной любовью и не покладая рук работал, чтобы сделать е¸ сильной, богатой, довольной. Он
видел, что, задавив в невероятном усилии целого ряда
поколений дикую и злую азиатчину, которая душила е¸,
406
она сама этой азиатчиной точно заразилась и, как богатая урожаем нива в непогоду, гнила на корню. Он понимал, что ей надо выбиться к свободному морю, дохнуть
свежим воздухом его, зажить одной жизнью с опередившими е¸ народами. Да, но для этого прежде всего нужна
была вооруж¸нная борьба с этими самыми народами.
Борьба эта истощала народ, подрывала его силы, повергала его в нищету и крайнее отчаяние, и он как бешеный бросался на то государство Московское, которое для
него он, Афанасий Лаврентьевич, хотел сделать цветущим, великим, довольным!.. А во-вторых, и главное, невольно возникало сомнение в ценности и возможности
самого этого единения с народами западными: раз не встречают они Русь, младшего брата, столько столетий служившего им щитом против дикой и злой азиатчины, столько
крови своей в борьбе этой пролившего, радостными объятиями, не сажают его с собой за почестный братский пир,
а наоборот, всячески стараются повредить России, задержать е¸, отбросить назад, во мрак, как делает это усилившаяся после тридцатилетней войны Швеция, закрывшая
России все выходы к морю, то действительно ли так ценна эта их образованность? Не та же ли это азиатчина по
существу, только что почище одетая да покраше прич¸санная?.. Он остро чувствовал этот вражий напор мира западного, и по необходимости, для защиты, думал он соединить всех славян в одну братскую семью, чтобы иметь возможность сопротивляться этим вражьим наскокам. И вот
теперь без стыда он не мог вспомнить той своей горячей
речи, которую произн¸с он в Андрусове перед поляками,
выясняя необходимость такого славянского единения... Единение славян!.. А он должен был от этих самых славян изо
всех сил отбивать коренные русские области, которые они,
опираясь на силу, хотели у родственной им по крови России неправедно оттягать. Он хотел блага своему народу, но
из этого его стремления вытекали войны с их бедствиями, разорением, страшными морами, а из войн возмущения народные, ещ¸ более страшные и опустошительные,
чем войны... Воистину правы шведские куранты, говорившие о tragoedia moscovitica!..
407
Он хотел развить торговлю российскую, он посылал
для этого посольства во все края, вплоть до далекой
Индии, он хотел закрепить за Россией е¸ пустынную и
дал¸кую амурскую украину, заселив е¸ казаками и войдя
через них в более тесную связь с Китаем, он первым
учредил в России правильные почтовые сношения с
Западом, в результате появились и усилились всякие
Шорины, которые на вс¸м этом обогащались чрезмерно, а народ был по-прежнему нищ и убог и в бесчисленных восстаниях требовал головы этих самых Шориных и смотрел на них всегда как на мироедов и кровопийц. Блага не получилось.
Он и не один он, изо всех сил стремился насадить в России побольше школ, напечатать побольше
хороших книг, но тут прежде всего наткнулся он на
яростное сопротивление отцов духовных, учительного
сословия, которые и в школе, и в книге видели самых
страшных врагов своих. Когда ещ¸ Годунов задумал основать хорошо организованные школы с преподаванием нескольких языков, то духовенство воспротивилось,
находя, что крепость земли Русской в единстве веры,
нравов, языка, а от иноземцев пойдет непременно смута.
«В земле гишпанской, аргументировали святители и
просветители, вера папежская, иначе лютерская, благочестие же иссякло, человецы же мудры и дохтуроваты делом и звездочетием». С тех пор прошло больше
полвека, но и до сих пор твердят упорно эти просветители, что философия, астроломия и другие науки бесполезны и что заниматься ими то же, что мерить аршином хвосты зв¸зд, что богомерзостен перед Богом
всяк любяй геометрию, что душевные греси учиться
астроломии и еллинским книгам, что проклята прелесть
тех, иже зрят на свод небесный. Своему разуму верующий твердили они, святители и просветители, удобь
впадает в прелести различные...
А книги!.. С каким трудом удалось русским людям, наконец, наладить, чтобы книги строились на Москве. В
результате выпущена масса заведомой лжи, как эта пресловутая история Гизеля, в которой повторяются жалкие
408
побаски о том, как русские цари преемственно приняли
власть от императоров византийских, что слово славяне
происходит от славы, а Москва от Мосоха, сына Иафетова, прапрадеда народа русского. А эти географии и космографии, в которых двести лет спустя после Галилея
и сто лет после Кеплера, с трудами которых он ознакомился за рубежом, учат, что земля имеет четыр¸хугольную форму и подобна престолу в святая святых, устроенному Моисеем, что стоит она на самой себе, а края е¸,
загибаясь переходят в небесный свод...
И что для него было важнее всего, так это то, что
то просвещение, к которому он так тянул Россию, не
делало людей лучшими ни на йоту, в этом, увы, стародумы, были не неправы!..
И всего, может быть, для него, человека религиозного, страшнее был тот разгром, те развалины, которые какие-то странные силы жизни произвели в важнейшей для него области бытия, в области веры. Религиозен был он смолоду и смолоду верил, что та вера, в
которой он вырос, есть единственная правая вера, есть
подлинное откровение Божие человеку. Но судьба рано
столкнула его с иноземцами. Большей частью это были
честные, прямые, хорошие люди, которые жили жизнью несравненно более чистой, чем русские люди, и
вот эти-то хорошие, честные люди в глазах русских были
поганцами опасными, проклятыми навеки еретиками.
Поездки за рубеж по делам государским окончательно
подорвали его веру в избранность народа русского и в
то, что «Москва это третий Рим, а четв¸ртому не бывать». Но, если православная вера не есть единственно
правая вера, то какая же вера правая? Оказалось, что
правых вер бесконечное количество: для евреев это
Моисеев закон, для магометанина Коран пророка,
для Аввакума неистового и для боярыни Морозовой их
вера права, для Нила Сорского и князя Вассиана Патрикеева которым он не мог не отдать дани любви,
права их вера, а для стригольников, жидовствующих или
Матвея Башкина, рушивших вс¸, правда Божия в том,
за что шли они на всякие муки бестрепетно. И в стра-
409
дании открылось ему: все пути, при условии искренности и чистоты, ведут к Богу одинаково, ибо всякий
вмещает только то, что он вместити может, что это
было следующей ступенью разум в делах веры бессилен, что область вера только чувство, только сердце, что в чувстве религиозном все люди одно и что только разум вносит в дела веры вражду, и кровь, и погибель...
Это не сделало его, конечно, равнодушным к религиозной жизни народа, и он тяжело болел тем нестроением, которым страдала исстари русская Церковь и
которое Никон только увеличил.
Начал этот самоуверенный, грубый и злой поп с
того, что, не считаясь с умственным уровнем своего
народа, с его верованиями, стал исправлять не основы веры, а крошечные детали, опечатки, букву: старые
книги оказались вдруг не правилами, а кривилами,
оказалось, что по ним не хвалили Бога, но хулили Его,
несмотря на то, что вера православная была и до Никона единственной правильной верой, единственно
спасающей! И пов¸л свое дело этот ограниченный самодур так, что: «никто не смел с ним слова молвить:
яко лев восхищая и рыкая, иным ноги ломает дубиною,
а иным кожу сдирает и с кобелями теми грызется, как
гончая с борзыми». И если он, пастырь душ бесчисленных, пас¸т их кнутом и дубиной с великим проклинательством, то и они в долгу не остаются, и во имя Господа Аввакум честил его публично: «Носатый и брюхатый кобель, отступник и еретик, сын дьявол, отцу
своему, сатане, работает», его звали предтечей антихриста и, чтобы спастись от него, шли на костры. И, обрушиваясь с яростью на старые книги, в то же самое
время этот грубый, вечно пьяный поп вед¸т такую же
яростную борьбу с новыми иконами, на глазах народа бь¸т их вдребезги об пол и у царя выхлопатывает
указ, чтобы немцы не смели надевать русской одежды:
раз он по ошибке благословил немцев в русской од¸же
и больше не хочет он ошибкой дать святыни благословения псам!.. И эта ненависть его к псам была так ве-
410
лика, что, когда Никита Иванович Романов одел холопов своих в немецкие кафтаны, он, великий государь,
тайком выкрал эти кафтаны и изрубил их в куски. А
когда князь Одоевский Никита Иваныч вздумал Положением своим окоротить несколько на всю Русь разгулявшихся попиков, то бешеный глава Церкви прозвал
его Адоевским, от ад, врагом божественным, дневным разбойником и богоборцем. К чему же, в конце
концов, свелась эта бурная деятельность во имя Господа? К тому, что тысячи и тысячи людей гниют по тюрьмам и в ссылке дал¸кой, терзают их на дыбах, сгорают
они в огне в то время, как сам патриарх Никон уже к
концу патриаршества своего совершенно охладел к своей реформе и даже в типографии своей печатал старые
книги по-старому! А боярыню Морозову Феодосью
Прокофьевну за эти самые старые книги только что
бросили в тюрьму и рвали на дыбе!
И так было во всех областях жизни человеческой:
слепота, злоба, ничтожество всего и в конце концов
развалины. Какая, в конце концов, разница между деятельностью его и Никона? Разве, понимая, отчего и
как образуется казачество, не он содействовал кровавому усмирению волнений и гибели Разина?.. Войны,
ничего, кроме бедствий, не дающие, мирные договоры, мира ни в малейшей степени не обеспечивающие,
просвещение истинами, которые через десять лет оказываются жалкой и преступной ложью, вот вс¸, на что
была потрачена вся его жизнь! А в конце всех этих дней,
полных труда, забот и волнений, измученный человек,
распятый на невидимом кресте жизни, поднимает к
небу скорбные глаза и, плача в тишине осеннего леса,
вопрошает робко: в ч¸м же была моя ошибка, Господи? Где же путь?
И более, чем когда-либо, ясно теперь понимал он,
что ошибка его была в том, что, искушаемый суетным
желанием устроить жизнь людей, он подменял для них
и для себя большую правду жизни, которая всегда жила
в глубине его души, правдами малыми, временными,
земнородными.
411
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]