Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
это ты-де, мужик, такие неподобные слова про государя выражаешь? А? У тебя борода государева?.. Ну и
поволокли нас обоих на съезжую да на кобылу и давай
драть, давай... Вот тебе и борода государева!..
Все задрожало раскатистым хохотом.
Нет, это что, твоя борода государева!.. вмешался Петрушка Резанов, тоже острожный сиделец, с низким лбом и очень редкой бород¸нкой и усами. Вот у
нас в Самаре так случай был!.. Сидел я как-то при съезжей, в тюряге: повздорил со стрельцом Федькой Калашниковым да по пьяной лавочке как-то и уходил его
ножом на тот свет. Вот и посадили... И вдруг, братцы
вы мои, входит это Ивашка Распопин, стрелец, тоже
пьяный, и давай меня вязать и всякою неподобною лаею
лаять. А я ему и говорю: пошто меня лаешь? Я-де буду
на тебя государю челом бить. А он, Ивашка-то подн¸с
мне к самому носу дулю да и молыл: вот-де, тебе и с
государем твоим!..
Все захохотали.
Да нет, погоди!.. остановил Петрушка. Это
только присказка, а сказка будет впереди... Ну, послали это приказные дело наше в Москву разбирать, и вот
приходит, братцы, оттедова решение: бить Федьку Калашникова батоги нещадно...
Как Федьку?!. загрохотали все. М¸ртвого?!.
Да... захохотал и Петрушка. В Москву пошло
ведь два дела: одно об смертоубийстве мною Федьки, а
другое об том, что мы с Ивашкой Распопиным в сваре
царя негоже задели, а дьяк спьяну, знать, перепутал вс¸
в одно и присудил всыпать Федьке м¸ртвому батогов!..
Ну, и что же?.. заинтересовался Степан.
Да уж не знаю, атаман, вырывали они Федьку из
могилы, чтобы драть, али нет, ну только наше дело
насч¸т дули его царскому величеству на том и заглохло...
Все хохотали.
Насч¸т царя и у нас в Астрахани большая строгость
была... начал один с горбоносым, точно верблюжьим
222
лицом. О Святой поругался у нас сынчишко боярский,
Иван Пашков по прозванью, его третьевось в погребе
казаки придушили, за бочкой спрятался, поругался с
Нежданом, дьячком церкови Афанасия и Кирилла. Пашков и кричит дьячку: что я-де с тобой растабарывать
буду?.. Чей-де ты?.. А дьячок, не будь дурак, и говорит:
я-де Афанасия да Кирилла церковный дьячок... А ты-то
вот чей? А Пашков кричит: а я-де холоп государев, а
наш-де государь повыше твоего Афанасия да Кириллы
будет!.. А дьячок ему напротив того: государь-де хошь и
земной бог, а все же Афанасию да Кириллу молится...
Разобиделся мой Иван на это слово да в драку... И здорово пощипались... И пошло это дело в Москву, братцы
мои, а оттуда вышло решение: боярского сына бить батоги, потому брагу пей, а слов таких не выражай, а дьячка бить потому ж...
И опять все захохотало.
И вдруг Степан, весь красный, с посоловевшими уже
глазами, треснул своим огромным кулаком по столу.
Сразу вс¸ смолкло. И он пьяно крикнул:
Раньше они нас судили, он завязал непотребное ругательство, а теперь мы их судить будем! Ты,
есаул, возьми с собой двух казаков при оружии и иди
на митрополичий двор там у старого ч¸рта, митрополита, вдова воеводы скрывается с двумя в...ками своими. Так ты возьми старшего и веди сюды... Живво!..
Есаул то был Федька Шелудяк, мозглявый, но злой
мужичонка с лысой головой, всегда покрытой какимито болячками, с двумя казаками вышел тотчас же на
жаркую и пыльную улицу. В кружале продолжалась шумная попойка. Питухи старались превзойти один другого
в молодечестве, жестокости и всяческом непотребстве и
были довольны, что подвиги их видит сам атаман. Хмель
вс¸ сильнее туманил казацкие головы, и что-то т¸мное
и зловещее бродило и нарастало в цар¸вом кабаке.
À âîò îíè... Íàøå âàì!..
В кружало в сопровождении Федьки Шелудяка и казаков вош¸л молодой Прозоровский. Его простоватое
223
лицо и оттопыренные уши очень напоминали отца. Он
нерешительно оглянулся вокруг.
Подойди сюда и держи мне ответ!.. строго
крикнул Степан. Говори: куды девал твой отец таможенные деньги, которые собирал он с торговых
людей? Мне сказывали, что он завладел ими и промышлял на них...
Никогда мой отец этими деньгами не корыстовался... ломающимся голосом, краснея, сказал юноша.
Эти деньги собирались всегда таможенным головой, а
он сдавал их в каз¸нную палату, а принимал их подьячий денежного стола Алексеев с товарищи. Все эти деньги пошли на жалованье служилым людям: из Москвы
давно присылу не было...
Позвать сюда подьячего!.. крикнул Степан. А
ты постой...
Через некоторое время привели Алексеева, на молодой и миловидной жене которого только что повенчался
один из казаков. Алексееву было лет тридцать. Это был
невысокого роста человек с серыми мечтательными
глазами, теперь бледный и запуганный. Слабым голосом, испуганно оглядываясь вокруг, Алексеев подтвердил вс¸, что сказал княжич Борис.
А где ваши животы? строго спросил Степан
юношу.
Животы наши твои люди пограбили... сдвинув
в усилии, чтобы не струсить, брови, отвечал Борис.
Их все свезли по твоему приказанию в Ямгурчеев городок на дуван...
Степану не понравилась «гордость» юноши.
Крюк под ребро!.. скомандовал он. Так рядом
с персюком пусть и повесят... А мне подайте сюда меньшого щенка...
Пьяные казаки одни повели Бориса к Ларке, а другие опять бросились на митрополичий двор. Они вырвали восьмилетнего Мишу из рук обезумевшей матери
и повели его в кружало. Степан оглядел миловидного
перепуганного ребенка.
224
Повесить за ноги рядом с братом... решил он так
уверенно, что всем стало совершенно ясно, что одного, действительно, надо было повесить под ребро, а
другого за ноги. И подьячего на крюк!..
Ларка с величайшим усердием выполнил возложенное на него поручение. Рядом с истекающим кровью
Шабынь-Дебеем повис Борис, потом Алексеев, а рядом с Алексеевым, головой вниз, висел меньший из
братьев. Шитый подол его светлой рубашечки прикрывал его надувшееся и обезображенное от прилива крови личико... Вороны перелетывали по зубцам стены и с
любопытством присматривались к операциям Ларки.
Попойка продолжалась...
А наутро 12-го июля Степан с есаулами в дорогих кафтанах, при оружии направились верхами в
собор: был день тезоименитства царевича Феодора
Алексеевича, и Степан со старшиной решил отметить
его празднованием. И никто толком не понимал, морочит ли Степан народу голову или делает вс¸ это всурьез. Отстояв обедню, вся старшина направилась в митрополичьи покои. Толстый Иосиф принял их поздравления и посадил угощать. Седая голова старика тряслась
более обыкновенного.
Это она у него от жадности тряс¸тся... улучив
удобную минуту, шепнул атаману, скаля белые зубы,
Васька Ус.
Вот мы скоро на Москву пойд¸м с боярами повидаться, так ты прощупай, где у старого кощея что
складено... отозвался Степан тихонько.
Своего не упустим!.. сказал Ус. Он старик, ему
вс¸ одно ничего уж не нужно...
Когда Степан, хорошо выпив и закусив, выехал в
сопровождении своей блестящей свиты с митрополичьего двора, его обступила большая толпа посадских
людей, в которой было немало и баб. Бабы смотрели на
Степана с некоторым недоверием в постные дни,
сказывают, говядину жр¸т, а когда за стол садится, лба
николи, как басурманин какой, не перекрестит, а с
225
другой стороны, его яркая и сильная мужественность
брала их сразу точно в плен какой.
Ну, в ч¸м опять дело? с важностью спросил
Степан.
А в том, что много которые из дворян да приказных попрятались... вперебой загалдели посадские.
Нужно все дворы с обыском пройти и всех их переловить... Есть такие живод¸ры, как только их мать-сыра
земля носит... Ежели подойдут к Астрахани царские войска, они первые неприятели тебе будут...
Ну, ну, ну... не без строгости прикрикнул Степан, который не всегда любил это вмешательство людей сторонних в дела власти. Это дело городового атамана, а не ваше... Погуляли, пошалили досыта, а теперь и за работу время...
Да мы нешто что!.. загалдела толпа, и женские
голоса были заметно слышнее. Мы для тебя же стараемся... Потому лиходеев этих под мет¸лочку выметать
надо, а то опять расплодятся...
Ну, вот казаки скоро на Москву двинут, а вы тут
с вашим атаманом наводите порядок, как хотите...
сказал Степан, трогая лошадь. Мы здесь гости, а хозяева вы...
И долго ещ¸ галдела на улице возбужд¸нная толпа.
Старшина ехала вдоль крепостной стены. Казн¸нные
вс¸ ещ¸ висели на зубцах. Шабынь-Дебей был бледен
как смерть и, изогнувшись точно в судороге, не шевелился, но видно было, что он еще жив. Подьячий Алексеев уже умер. Живы были и оба мальчика. Старший
мучительно стонал. Вороны все смелее перелетывали по
зубцам ближе к казн¸нным.
Ну вот что... решил вдруг Степан. Старшего
воеводенка снимите и сбросьте с раската вслед за отцом, чтобы не фордыбачил, а младшего постегайте розгами и отдайте потом матери, чтобы рос да казацкую
науку помнил... А те два пущай висят...
Несколько казаков спешились и, вызвав Ларку из
Пыточной башни, взялись за выполнение приказания
226
атамана. Степан тронул было лошадь, как вдруг какаято женщина с искаж¸нным, сумасшедшим лицом, с
развевающимися седыми волосами, бросилась на колени перед его лошадью.
Батюшка... государь... смилуйся над старухой!..
В ч¸м дело? Что такое?.. сдерживая испугавшуюся лошадь, строго спросил Степан.
Батюшка, я мать... Алексеева мать... подьячего... она захлебнулась рыданиями. Он уже помер,
соколик мой... Единственный был... Пожалей бабу старую: прикажи мне хоть тело его отдать на погребение...
А-ха-ха-ха-ха-ха... закатилась она рыданиями, падая
под ноги лошади. Батюшка!
Эй, казаки... крикнул Степан на стену, где уже
возились около казн¸нных казаки. Отдайте старухе ее
приказного...
И казаки поехали мимо бьющейся в пыли старухи. И
звонко отдавалось в стенах цоканье лошадиных копыт.
На стене, на фоне бледного, точно выжженного неба,
все возились казаки. Вороны перел¸тывали недовольно
по зубцам...
XXIII. НА МОСКВУ
Наступило 20-е июля.
С самого раннего утра стояла палящая жара. Несмотря на это, в Астрахани царило необычайное оживление,
а в особенности на берегу, где казаки заканчивали погрузку челнов, а конница небольшими частями переправлялась на правый берег. Скрип телег, ржанье лошадей, крепкая ругань и крики, пьяная песня, смех, стук
топоров, мерные всплески в¸сел, заливистый свист, вс¸
это смешивалось в один беспорядочный и возбуждающий звук. Наконец все приготовления были закончены.
Батьки, молебен!..
И всегда и всему благопослушные батюшки запели
и закадили, прося Господа о помощи казакам и о по-
227
корении под нози всякого врага и супостата. Через какие-нибудь полчаса казаки сидели уже в молчании по
своим челнам. Около роскошного атаманского «Сокола» стояли астраханские старшины: Васька Ус, городовой атаман и его два товарища, злой Федька Шелудяк
и Иван Терский, с его бритой по татарской моде головой и густой рыжей бородой во всю грудь. За ними стояли толпой посадские, усеявшие весь берег.
Ну, счастливого пути!.. С Богом...
Счастливо оставаться!.. Мотрите не забудьте прислать нам с оказией московских калачей... Га-га-га-га...
Степан, ещ¸ раз низко поклонившись астраханцам,
вош¸л на «Сокола» и среди общих криков и приветствий
казацкие челны, их было более двухсот, сверкая
в¸слами, вытянулись по реке. На том берегу ч¸рной лентой запылила конница, в которой было до двух тысяч
всадников... И не отошли струги от города и версты, как
все гребцы сбросили одежду, и вс¸ же голые, точно
бронзовые от загара тела их были мокры от пота. И уже
около десяти утра они пригребли к правому берегу и
стали станом, выкупались, поели, и старшины решили дн¸м спать, а плыть ночью, по холодку. И наглотавшаяся в выжженной степи пыли конница была рада
такому решению. Но и не спалось: так было жарко. И
казаки от скуки пробовали ловить рыбу, давили вшей,
вяло чесали языки, зевали и томились...
И когда, наконец, над степью запылала заря и от
почерневших бугров правого берега пали на широкую
гладь светлой реки прохладные, длинные тени, снова стаей птиц перел¸тных покрыли реку казачьи струги и снова конница ушла в степь. И потухла заря, и
вызвездило, и алмазным серпиком стал над рекою месяц, и пенилась взбудораженная Волга под сильными дружными ударами казацких в¸сел. Пробовали
петь, но не вышло: эта первая ночь на походе в неизвестное вызывала уши на тишину, на сосредоточенность и задумчивость, и тихи были все, от атамана,
который лежал на персидском ковре на корме свое-
228
го «Сокола», до Трошки Балалы, которого никто не
хотел теперь слушать.
Через три дня сделали передышку, и попили винца
в Ч¸рном Яру, и ударили на Царицын.
Матушки мои, кормилицы, глядите-ка, какая их
сила идет!.. в восторженном ужасе повторяли с сияющими лицами царицынцы, выбегая на берег. И не
сосчитаешь, право слово... А берегом то, глядите-ка,
конные идут... Вот так Степан Тимофеич!.. Это можно
чести приписать...
В воеводских хоромах шла тем временем жаркая
ссора.
Да я ж тебе говорю, что дальше Самары я не пойду
с ними... в сотый раз нетерпеливо повторял Ивашка
Черноярец своей милой, которая с гневными слезинками на глазах решительно стояла перед ним. Схожу
с ребятами в Усолье посчитаться с кем надо, и назад...
Сердце не позволяет мне так оставить это дело... Ну?
Знаем мы эти ваши Усолья-то!.. дрожащим голосом повторяла Пелагея Мироновна. Ты городовой
атаман и сиди на сво¸м атаманстве, а таскаться тебе с
ними нечего... Усолье придумает тожа!.. А ежели я
надоела тебе, так прямо и скажи, а не придумывай своих Усольев...
Ах!.. махнул рукой Ивашка. Свяжешься с бабой и сам бабой станешь...
В душе он, однако, был польщен любовью своей
лапушки, которую и он любил накрепко и чем дальше, тем вс¸ больше.
Я тебе говорю... рассудительно начал он.
И говорить нечего... уже навзрыд плакала Пелагея Мироновна. И вот тебе мо¸ последнее слово: ты
пойд¸шь с казаками и я пойду, переоденусь казаком и
пойду...
А ну, попытай!..
И попытаю!..
А ну, попытай!..
И попытаю!.. Ишь ты, воевода какой выискался!..
229
Ивашка в бешенстве, пристегнув дрожащими руками саблю, схватил шапку и бросился вон: струги уже
подходили к берегу и весь Царицын был у воды. А Пелагея Мироновна стала у косящата окошечка и сквозь
злые сл¸зы смотрела вслед своему атаману.
Что ты? Полно-ка!.. тихонько подобравшись к
ней, проговорила бабка Степанида. Рай ты не видишь, что он без тебя и часу не дышит?.. А ты убиваешься!..
Да... всхлипнув, отвечала Пелагея Мироновна.
Его вон нел¸гкая в Самару нес¸т, а я тут сиди одна...
А... а у него там, может, зазноба какая есть...
Какая зазноба? Что ты, окстись!.. Да он с тебя глаз
не сводит... утешала старуха. А ежели и вправду что
есть, так и мы ведь тоже не лыком шиты: только мигни баушке Степаниде глазком одним и такого-то Иванцаревича опять приведу, что...
Разом высохли слезы. Перекошенное бешенством,
заплаканное лицо вмиг обернулось к старухе.
Вон!.. Чтобы и духу твоего, ведьма старая, здесь
не было!..
Матушка, Пелагея Мироновна...
Âîí!..
Леб¸душка...
Вон!.. Ах ты змея подколодная!.. Вот погоди, прид¸т атаман, я расскажу ему и...
Родимка моя...
Вон!.. Чтобы и не смердело тут тобой...
И старуха, творя молитву, вылетела из терема.
А-а-а-а... заголосило на берегу радостно.
А-а-а-а...
То славный атаман Степан Тимофеевич ступил на
берег. Он, сняв шапку, кланялся на все стороны. Толпа
восторженно ревела.
Казаки, разодетые, при оружии, ловко выскакивали на песок. Царицынцы радушно помогали им причаливать струги. Из городских ворот, блестя ризами, иконами и хоругвями, под перезвон колоколов, медленно
230
полз с пением крестный ход. Казаки усердно крестились, благодаря Господа за благополучную путину.
Ну, что, как у вас? тихо спросил Степан у
Ивашки, снимая перед иконами шапку.
Вс¸ слава Богу... так же тихо отвечал тот. Тут
старец один поджидает тебя... Говорит, что от самого
патриарха Никона... Ч¸рт его знает, может, насч¸т патриарха-то он и хвастанул, ну а только старик занятный:
тебе надо будет потолковать с ним...
Вот погоди, только с попами разделаюсь... сказал Степан и широкими шагами направился среди почтительно и любовно расступавшейся перед ним толпы навстречу крестному ходу.
Он достоял короткий молебен, приложился ко кресту и получил благословение. За ним длинной вереницей потянулись и казаки. Из-за угла стены живой зме¸й,
звеня оружием и конным прибором, спускались в облаке пыли конные казаки, во главе которых ш¸л на
чудесном сером коне поджарый, стройный Ерик и толстый, багровый, весь в поту, Тихон Бридун.
Казаки ещ¸ не кончили благодарить Господа за благополучное начатие дела, а Степан с Ивашкой Черноярцем и старшинами сидел уже в казачьем городовом управлении, которое помещалось в Приказной
избе. Как ни ненавидели казаки и вообще весь ч¸рный
люд всякую бумагу, все же там сидели уже за длинными столами писаря из бывших подьячих и, склонив
головы набок, усердно строчили какие-то грамоты:
разрушить, как оказывалось, можно вс¸, кроме приказного и бумаги. И уже собирали потихоньку приказные добровольные приношения, кто себе, а кто Богу
на масло. И, спуская их в глубокий карман, приговаривали приказные:
Ничего... Хоть стыдно, да сытно... Хе-хе-хе-хе...
Степан разом вымел их всех вон, и вся старшина
уселась за стол воеводы, за которым, так недавно, казалось, сидел Андрей Унковский, ныне славный начальник Панафидного приказа на Москве.
231
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]