Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
которые предохраняют человека от всяких зол и всячески облегчают ему его тяж¸лую долю, но она не знала, что именно это за травы и где взять их. Она много
раз слышала про жуткое и прекрасное цветение папоротника, что Перуновым цветом зов¸тся, в ч¸рную,
страшную ночь с Аграфены Купальницы под Ивана
Купалу, и, полум¸ртвая от страха, она ходила за ним
и ничего не нашла. Слышала она, что ежели поймать
пару влюбл¸нных лягушек да бросить их в муравейник,
то, когда муравьи обгложут их, их кости в виде вилочки и крючка становятся всесильным талисманом в любовной тоске, но никогда не удавалось ей застать такую влюбл¸нную пару... И в ожидании этих жутких откровений е¸ т¸мный, глубокий взгляд приобретал какое-то особенное выражение, от которого у многих
мурашки по коже бегали, и пугала она их, и тянуло их
к ней. В церковь она никогда не ходила, попов не любила и презрительно звала их брюханами.
В слободе под Темниковым, с самого краю, жил старый пчеляк Блоха, белый как лунь, лысый, маленький,
но широкий старик. У него хорошо велись пчелы и,
слышно, были деньги. И все говорили, что был старик
ведун. Ал¸на завела с ним знакомство, и старик привязался к тихой, строгой бабе и потихоньку сообщил ей
несколько заговоров от зубной боли, на унятие крови, от кумохи-трясовицы, от криксы и указал несколько полезных травок: череду, что от золотухи помогает, шалфей, что против головной боли ид¸т, матьмачеху, зверобой золотой, девятисил, тирлич-траву и
корень-ревень, что под Ивана Купалу на заре рев¸т и
стонет... И рассказывал он ей о перел¸т-траве, что человека невидимым делает и переносит его, как звезда
какая, с места на место по ночам, и про архилин-траву, против которой бессилен не только злой человек,
но и всякий дух злой, и про силу-траву, корень которой растет накрест, а сама она с локоть вышиной, и
про траву, что Адамовой головой называется и полезна против порчи и вообще нечисти всякой, и про пла-
162
кун-траву, что раст¸т на обидящем месте, то есть там,
где кровь невинная пролита была, и которую зовут всем
травам матерью, и про одолень-траву, что домашний
скот оберегает и девичью зазнобу любовную унимает,
и про сон-траву, что помогает будущее сво¸ узнать человеку, и про прострел-траву, которой даже сам сатана боится, и про любисток-цвет, которым девицы в
бане парятся, чтобы тело молодилося, добрым молодцам любилося, чтобы девицы невестились скорей... И
затвердила она под руководством старого пчеляка молитву-заговор для сбора трав купальских: «Встану я,
раба Божия, помолясь да благословясь, пойду во чистое поле, под красное солнце, под светлый месяц, под
частые зв¸зды, под перел¸тные облака, стану я, раба
Божия, во чистом поле, на ровном месте, что на том
ли на престоле Господнем, облачусь я облаками, покроюся небесами, на главу положу злат венец, солнце
красное, подпояшусь светлыми зорями, обтычусь частыми зв¸здами, что стрелами вострыми... Праведное
солнце, благослови корни копать, цветы рвать, травы
собирать!.. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь...»
А помирая, в самый последний час свой, велел он уж
через силу вынуть из его укладки книжку одну старую,
в которой, по его словам, было открыто человеку вс¸,
но сам он, безграмотный, не знал, что было в вещей
книге. Книжка была размером небольшая, но очень толстая и от старости вся т¸мная, а местами почти даже
ч¸рная. И много листов е¸ до того истлели, что рассыпались при малейшем прикосновении. И были нарисованы в книге травы всякие, и цветы, и зв¸зды предивные, и круги какие-то, и треугольники, и месяц с глазами, носом и ртом, как у человека, и знаки непонятные всякие... Вскоре Ал¸не удалось заговорить у е¸ благодетельницы купчихи боль зубную, от которой та на
крик кричала, а потом воеводу самого она от рожи
вылечила настоем травки одной стариковской, вылечила тогда, когда его, распухшего и страшного, почитай
без памяти, уже под образа положили. И по завету ста-
163
рика-пчеляка денег ни с кого она не брала за лечение
и трудилась только Бога для...
И с великими трудами стала она учиться грамоте,
первые буковы показал ей дьячок от Всех Скорбящих,
пьянчужка жалкий и забитый, и скоро одолела она
хитрое искусство это настолько, что могла уже потихоньку читать Псалтырь. Но когда, сама не своя от возбуждения, взялась она за стариковскую вещую книгу,
она берегла е¸ пуще зеницы ока, то узнала с великим огорчением, что книга эта написана не по-нашему, а на каком-то чужом, может быть, даже не на людском языке. Она вся потухла и без конца осторожно
перебирала истлевшие страницы и вс¸ дивилась и на
месяц с лицом человечьим, и на травы невиданные, и
на зверей страшных, и на все эти круги и знаки, и бесплодно тщилась понять, что вс¸ это значит и на что это
нужно.
Приход отца Евдокима окрылил е¸: он поп, человек
уч¸ный и наверное откроет ей тайну вещей книги. И
было маленько боязно: не отняли бы часом...
Она усадила гостей за стол и поставила перед ними
капусты пластовой в деревянной расписной миске и
отрезала по ломтю хлеба.
Кушайте во здравие, гости дорогие...
А винца чарочки не найд¸тся для меня, грешного? заискивающе подъехал отец Евдоким. Уж больно прозяб я...
Ты знаешь, отец, что этого я добра никогда не
держу... строго повела Ал¸на бровью. Не взыщи...
Ну, что ж тут будешь делать? На нет и суда нет...
Поддерживай, Петра, раб Божий...
В молчании быстро справились с капустой. Ал¸на
подала каши с маслом постным и поставила на стол
большой ковш квасу. На шестке скворчала уже яишенка с луком.
Ну, вот и слава Тебе, Господи... проговорил отец
Евдоким, вытирая руки о столешник и добродушно
рыгая. Много ли человеку надо?
164
Он держал здесь себя просто, без своих обычных
вывертов, так, попик, каких тысячи...
Ну, а что у вас в народе слышно, Ал¸нушка?
спросил, он, опять благодушно рыгая. О ч¸м поговаривают, на что надеются люди Божии?
Да как тебе сказать? затруднилась Ал¸на. О
вере много спорят. Ну только у нас на новое народ не
тянет, старинки больше все держатся. А так... ожидание
большое. Все ждут, а чего никто не знает. Ну, а которые серчают на поборы прямо вот последнее из рук
вырывают, ровно вот псы голодные, прости Господи.
И которые жители к казакам подались, а другие и за
Черту ушли...
Ну, а пытала ли, чего вы-де, сироты, ждете?
глядя на не¸ своими горячими глазами, сказал П¸тр.
Какого спасения и от кого ожидаете?
Прямо не пытала, знамо дело, а так вс¸ больше
вокруг да около... отвечала Ал¸на. Нет, они и сами
пут¸м не знают, как там и что... А только все облегченья ждут, лутчей жизни... вдруг решительно прибавила она. Устали, тягостно...
Града настоящего не имамы, но грядущего взыскуем... задумчиво проговорил отец Евдоким, и его
двойное лицо вдруг вс¸ согрелось. Буди, Господи,
буди не дай пропасть людям Твоим!..
В небе стало расчищать. За лесами запылала багряная
заря, и от не¸ в сумрачной изб¸нке вс¸ стало багровым:
и лица людей, и печь большая, и венички трав. И в глазах красные точки загорелись. И чем-то тайным овеяло
насторожившиеся души.
А у нас тут случай какой вышел... сказала Ал¸на. Был у Покрова Богородицы престол и торг, как
всегда, большой. Ну, известно, собрались и вожатые с
медведями, и шпыни, и гусляры, и скоморохи и давай
действа свои представлять. И вот понадевали они шапки боярские, лубяные, чуть не в сажень росту, и ходят
так вальяжно, что и на версту к ним не подойд¸шь. А
другие, вроде челобитчиков, за ними ходят с лукош-
165
ками в руках, и все им кланяются. Бояре гонят их с лукошками, денег велят приносить, а те не идут. И вот
осерчали челобитчики будто и давай бояр срамословить.
А там и за палки взялись... А другие-то скоморохи кричат народу: глядите, православные, как холопи из господ жир выбивают! А народ за животики хватается, с
ног со смеху валится... И вдруг, как на грех, воевода.
Сичас сгребли это скоморохов, на съезжую и за батоги... она содрогнулась. А потом приказный вычитывать стал, что и гуслярам всем, и скоморохам указал царь на Руси-де не быть... Видно, правда-то и царю
глаза колет... тихонько заключила она.
Опять помолчали.
Вот что, Ал¸нушка... вдруг заговорил П¸тр. Нам
дальше идти надобно. Сроки подходят... И ежели прослышите вы тут, что двинулся народ православный, поддержите дело народное по мере сил и возможности. Готовьтесь и вы, сговаривайтесь, которые поскладнее... Ну,
только одно помните: чтобы не было бесчинства никакого, чтобы все совестно было, по-Божьи. И чтобы, главное, зря людей не переводить. И среди высоких людей
есть люди совести приверженные. Так, чтобы порухи им
никакой не делали, а напротив того, держали бы их с
великим бережением... Поняла ли, касатка?
Поняла... потупившись, тихо отозвалась из красного ещ¸ сумрака Ал¸на.
И ежели будут грамоты от нас какие, можно ли
через тебя пересылать их?
Можно.
А не убоишься, мотри?
Я? усмехнулась Ал¸на, подняв розовое лицо.
Я сво¸ давно отбоялась. Теперь мне бояться нечего... Не
сумлевайся ни в ч¸м.
Наступило долгое молчание: всякий жил своим. Багряные отсветы мутнели и потухали. Наступала тьма. Ветер бушевал вс¸ сильнее.
Ал¸на решилась переговорить о книге. И опять стало
опасно: а вдруг отымут? И усмехнулась про себя: ну и
166
отымут, и что же? Вс¸ одно, книга для не¸ как семью
печатями запечатана. Но дознаться своего вс¸-таки хотелось.
А что я тебя, отец Евдоким, спросить хочу...
проговорила она. Ты человек уч¸ный, так, может,
поможешь мне в беде моей...
В ч¸м дело, родимка? Давай разбер¸м...
Погодь маленько...
Она вышла из избы и через некоторое время вернулась с книгой, зав¸рнутой бережно в рушник шитый.
Она зажгла от угольков лучину, воткнула е¸ в стену над
головой странников и положила на стол перед ними
ветхую книгу.
Вот книгу эту перед смертью отказал мне старец
один здешний, Блохой прозывался... сказала она. Я
было прочитать, ан не про нас, знать, писано. Может,
ты прочитаешь, отец?
Можно. Попытаем...
Он надел огромные очки в ржавой оправе, бережно
раскрыл книгу, поднял е¸ ближе к огню и ос¸кся:
ни единой буквы разобрать нельзя.
Нет, касатка, это чего-то не по-нашему писано...
сказал он, опуская книгу. Ничего не разберу...
Да хошь какого она письма-то?
И того не ведаю: не то немецкого, не то греческого, не то латинского...
Ах ты, грех какой!..
А любопытно бы...
И, склонившись над таинственной книгой, неизвестно кем и для кого и где и когда составленной, все
медлительно стали рассматривать и месяц с лицом человеческим, и зверей, незнамо где живущих, и травы
таинственные, и круги, и треугольники, и знаки... И
пытались разгадать смысл всего этого, и ничего не могли, и сгущалась ночь над точно бесприютной земл¸й,
и рвал и метал, тоскуя о ч¸м-то, буйный ветер...
Ежели хочешь, сносим в Москву твою книжицу... сказал отец Евдоким, которому тоже любопыт-
167
но было вс¸ это. Покажем там немчинам каким в слободе их. Те народ на все дошлай...
Но Ал¸не было жалко расстаться со своей книгой.
Куды в Москву е¸ нести? сказала она. Она и
здесь-то, на месте л¸жа, того гляди, рассыплется...
Помолчали.
Только смотри, умница, спрячь е¸ будя подальше... сказал отец Евдоким. За такие книжки на
Москве народу пожгли, и не сосчитаешь... Потому это
волхвование считается...
И все, как заколдованные, смотрели на страшную
книгу, и в душах их было великое недоумение. Ведь вот
он, вход в миры иные, которые каждый человек чует
душой своей, а нет, заперт этот вход навеки и нет у них,
т¸мных, ключа к таинственной двери...
XVII. У НИКОЛЫ НА СТОЛПАХ
Было яркое, морозное, ядр¸ное утро. Над белой в
снегах Москвой стояли золотистые, кудрявые столбики дыма. Празднично звонили колокола.
У Николы на Столпах был престол. На позднюю обедню ждали великого государя: богомольный царь всегда старался отстоять обедню там, где был храмовой праздник, а
тут это тем более было нужно, что это был приход его
любимца, Артамона Сергеича Матвеева. На паперти в ожидании царя стояли в дорогих становых шубах и собольих
шапках Артамон Сергеич и «глубокий дворских обхождений проникатель» М. Языков, тоже прихожанин к Николе, думный дворянин, высокий, статный, с небольшой
золотистой бородкой и несколько презрительным выражением молодого лица. Он хорошо знал языки и часто езжал
в посольствах за границу и потому по части тонкого обхождения никто не мог сравняться с ним. Поодаль толпился
народ. В Артамоне Сергеиче москвитяне чтили не только
собинного дружка цар¸ва, но и очень мягкого и обходительного человека, который не заносился...
168
Как бы не задержался государь... сказал Артамон Сергеич. Вчера вечером, сказывали, государыня
Марья Ильинишна занемогла что-то...
Государь известил бы... сказал Языков и слегка
улыбнулся. А болезнь великой государыни известна:
блинков в субботу покушала... С ней частенько это случается. Присылали ко мне чаю попросить. Я, говорю, с
превеликим удовольствием, ну только чай в таких болезнях не помогает: лучше-де, маленько попоститься. Ну,
вс¸ же отпустил им чаю. А потом, сказывали, чуть не бунт
на верху произош¸л: какой-то из верховых старцев поведал великому государю, что делается-де, чай из змеиного жиру да костей собачьих и потому-де, уж не губи
царицу-матушку зелием окаянным. Государь забеспокоился и крестового попа запросил: гоже ли де? Ну, тот
ничего, благословил: травка-де, Божье создание...
Артамону Сергеичу не нравился несколько насмешливый тон Языкова, а кроме того, Языков тянул руку
Милославских, и надо было быть с ним начеку. И он
переменил разговор.
А вчера государь письмо из Киева от Лазаря Барановича получил... сказал он. Радуется Лазарь, что
потихоньку Русь привыкает к иноземцам, что даже сам
синклит-де, пресветлого царского величества польского языка не гнушается, но чтут книги ляцкие в сладость...
Да... заметил Языков. Многие уже стали заводить политес с манеру польского. Да и пора, Артамон Сергеич: такие обломы, смотреть просто совестно!
Вот, помню, недавно отправляли меня посольством в
Париж. Ну, выдали все грамоты, как полагается, травами пышно изукрашенные, титул государев весь, полностью и с распространенным богословием выписан,
поминки любительские к двору французскому передали, а потом, по обычаю, дьяк Посольского приказа
наставление мне, послу, читать стал: дорогой-де, безобразить никак не моги, домов не грабь, говори речи
вежливые, а боле-де, всего не упивайся... А потом высморкался эдак двумя перстами да как об пол шл¸пнет...
169
Чуть я со смеху не покатился, право слово!.. Такие обломы, упаси Господи...
Ничего, обтыркаются помаленьку... примирительно заметил Матвеев. А вчерась вечером, как прочитали письмо Лазаря, государь задумался эдак да и
говорит, что, знамо дело, реки вспять не текут, ну а,
между протчим, иной раз и жалко как-то станет, что
старые обычаи на Руси поисшаталися...
Да, крепко, крепко ещ¸ в нас эта старинка-то
сидит!..
В уже занес¸нных глубокими сугробами улицах вдруг
послышались крики. Из-за угла вынеслись на конях цветные вершники, а вслед за вершниками, окруж¸нный
ближними боярами и жильцами, тяжело заколыхался по
ухабам т¸плый царский возок. «Берегись... берегись!..»
кричали вершники, но больше так только для порядка,
потому что весь народ при появлении царского поезда
сперва испуганно шарахался в сторону, а затем, справившись, валился в снег ниц: «Батюшка... светлые очи
твои... родимый...» За царским возком колыхались возки
приглаш¸нных цар¸м бояр...
Матвеев с Языковым отвесили царю низкий поклон
и пытливо посмотрели на полное, благодушное лицо
его, в его действительно ясные, безмятежные очи: стало быть, государыне полегчало...
А каков морозец-то, а?.. ласково проговорил
царь. Индо дух захватывает...
Варвара мостит, Савва гвозди острит, а Микола
приколачивает, говорится, великий государь... сказал
Матвеев. Скоро и Спиридона солнцеповорота: солнце на лето, зима на мороз...
А зв¸зды по ночам какие... сказал Морозов.
К урожаю...
Дал бы Бог!.. набожно проговорил государь.
Ну, пойдемте помолимся...
И, взяв государя почтительно под руки, Матвеев и
Языков повели его в храм. Сзади медлительно, с важностью, ш¸л неизменный спутник царев боярин Морозов
170
с белой, закрывающей всю грудь бородой, а за ним другие бояре, в золотных турских шубах, в шапках горлатных, с посохами... И не успели двери, впустив белое
облако пара, за цар¸м и свитой его затвориться, как под
низкими, сияющими позолотой сводами храма полился
бархатный бас дьякона:
Благослови, владыко...
И зажурчало в алтаре ответно:
Благословенно царство Отца, Сына и Святого Духа
ныне и присно и во веки веков!..
Ами-и-и-нь... нарядно и торжественно вздохнул
прекрасный хор.
Служба у Николы на Столпах стараниями и щедротами Артамона Сергеича была поставлена так, как, быть
может, нигде в Москве.
Привычным усилием души Алексей Михайлович сразу
отдался торжественному и красивому чину обедни и тем
более размягчился душой, что в самом деле Марья Ильинишна его что-то занемогла. Коллинз, придворный
врач, намекнул легонько на блины, но это было пустое: какая такая вреда в блине быть может? Хлеб и хлеб,
дар Божий!.. Боярин Борис Иванович Морозов усердно
крестился и низко кланялся, но в душе его было неспокойно: случись что с царицей, Милославские сразу зашатаются, да и самому ему туго прид¸тся. Эти новые
люди стали что-то очень уж легко входить в милость у
государя. Правда, и сам он был из этих середних людей,
но это было когда! А теперь он, слава Господу, один из
самых первых людей на вс¸ царство Московское... И смущали вести с Дона, где вс¸ казачишки баламутят. А надысь приказчик его с Волги отписывал, что в Лыскове,
которое недавно пожаловал ему государь, опять прелестные письма подняли... Артамон Сергеич, в котором религиозная жилка была очень слаба всегда, крестясь и
кланяясь, думал о тех книгах, которые, по его распоряжению, строились теперь Посольским приказом.
Но всех рассеяннее был дворцовых обхождений глубокий проникатель Языков. Матвеев сказывал ему, что
171
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]