Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
Ну, старшины, времени терять нам не приходится... сказал Степан. Куй железо, пока горячо, как
говорится... Мы и то маху дали, что вышли в поход поздненько. Так надо поправляться и до заморозов постараться пройти дальше. Астрахань утвердили мы за собой накрепко: народ там наш и душой, и телом, ратная сила оставлена и Васька Ус не выдаст. Теперя надо
нам закрепить за собой также и Дон, чтобы богатеи там
больше не верховодили, а чтоб вся власть была за нами...
Ну вот и порешил я отправить туда немедля две тысячи человек. Атаманами будете над ними ты, Фрол Минаев, и ты, Яков Гаврилов. И забер¸те вы с собой всю
нашу казну войсковую: мы на пути найд¸м у воевод вс¸,
что нам надобно. Вы казну казацкую будете беречь паче
зеницы ока, но вс¸ же людям денег не жалейте, собирайте силу. Спишитесь и с Серком, и с Дорошенком.
Он, дурак, с салтаном вс¸ возжается. А вы на это дело
не идите, а его от салтана отманивайте. И вот мы с
Волги тряханем Москвой, а вы, ежели довольно силы
набер¸те, поддержите нас по моему приказу, не раньше, с Украины, а то, может, и мы, если скоро в Москве будем, поддержим черкассцев с Москвы и против
салтана турского, и против ч¸ртовых ляхов этих...
Все минуту молчали: экая голова!.. Вот ор¸л!..
И запылали казацкие сердца огн¸м буйного воодушевления.
Так все согласны? спросил Степан. Тогда и
кругу так скажем...
Чего ещ¸?.. Лучше и не придумаешь...
Ну, так не будем и мешкать... Ты, Минаев, и ты,
Гаврилов, обдумайте, кого вы с собой на Дон забер¸те, и все способа сообразите. И готовьте челны и вс¸,
что надо. А к казне нашей людей повернее приберите...
Ладно уж... Понимаем...
А теперь, ребятушки, казакам и обедать пора... Да
и нам не грех перекусить, а то в брюхе-то уж донские
соловьи поют... Вы идите там налаживайте, а мне надо
только старца одного повидать. С Москвы приш¸л... Я не
232
замедлю. И глядите, чтоб пьяных не было: не время.
Запоздали мы маленько, нав¸рстывать надо... Где у тебя
старик-то, атаман? обратился он к Ивану.
Сичас приведу...
Старшины, переговариваясь озабоченно, пошли по
своим делам. Степан в задумчивости широко шагал по
покою. Но тотчас же вернулся Иван. За ним ш¸л старец, рослый, широкоплечий, с грубым и суровым лицом и седеющей бородой. Один глаз его заволакивала
бледная пл¸нка бельма. Одет старец был в пропотевший
и порыжевший подрясник и ч¸рную скуфеечку. Степан
пристально и строго посмотрел ему в лицо. Так же пристально и строго, точно взвешивая, смотрел на него
одинокий глаз старца.
Ну, здрав буди, старче... сказал, наконец, Степан. Не знаю уж, как величать тебя по имени, по
изотчеству...
Раньше отец Смарагдом величали... басисто откашлявшись, отвечал старец. Великий государь, патриарх московский и всея Руси Никон велел тебя, славного атамана, про здоровье спрашивать...
Степан низко поклонился.
Как его святейшество здравствует? сказал он
почтительно.
Здоровье отца нашего патриарха Никона, благодарение Господу, хорошо... сказал старец. Но жив¸т он в утеснении великом и в обиде...
Вс¸ по-прежнему на Белом озере?
Вс¸ по-прежнему на Белом озере, в Ферапонтовом монастыре... отвечал старец. И ещ¸ велел патриарх говорить тебе, что тошно ему от бояр, которые
опять, того и гляди, царя изведут, как извели они царевича Дмитрия в Угличе, а другого Димитрия на Москве, а потом Бориса Ф¸дорыча с потомством. И теперь
опять то же начинается: не успела преставиться царица Марья Ильинишна, вслед за ней сичас же царевич
Михайла помер, а за ним и царевич Алексей. Весь корень царский извести опять хотят, видно... И сказыва-
233
ет патриарх тебе, чтобы поспешал ты Волгой вверх,
как можно, а у него тоже свои люди в верховых городах есть готовы, а по монастырям везде казну великую
собрать можно...
Степан пытливо смотрел в лицо старца. В то, что он
послан патриархом, Степан не особенно верил, но мужик, видно, смелый, и кое-что с ним сотворить можно будет. Конечно, бешеный Никон пойд¸т на многое,
чтобы рассчитаться с ворогами своими, конечно, в случае первых успехов Степана найд¸т опальный патриарх
немало людей, которые станут вместе с ним против
бояр московских, но с другой стороны, очень ведомо
было Степану, что в народе и в казачестве многие ненавидели Никона за его нарушение святоотеческих обычаев и многие его даже антихристом почитали... Дело
было головоломное, но что-то было в н¸м такое, что
подсказывало, что подумать над ним стоит...
Спасибо, отец Смарагд... сказал Степан. Мы
с тобой ещ¸ о том деле потолкуем. А теперь пойд¸м с
нами казацкой хлеб-соли откушать, а то мои казаки,
когда голодны, сердиты бывают. Ты как водочку-то,
вкушаешь?
Во благовремении отчего же?..
Ну, вот... Значит, и выпьешь с казаками за начатие дела... Идем, Ивашка...
Вы идите, отвечал Черноярец, а я только к себе
забегу табаку взять...
Его сердце ныло. Ему было жаль своей лапушки. Ему
хотелось приголубить е¸, утешить, успокоить. Он быстро вбежал на крыльцо, в сени, в терем, и не успел
отворить дверь, как Пелагея Мироновна бросилась ему
на шею:
Сокол ты мой!.. Ванюша...
И мягкие, жаркие губы, поцелуй которых всегда так
пьянил его, уже искали его губ.
Лапушка ты моя... Радость бесценная...
Дай мне крест, что никакой зазнобушки нет у
тебя там.
234
Есть у меня только одна зазноба... жарко обнял
он е¸. Вот она!
Дай крест!..
На... широко перекрестился он на иконы. И
вот тебе слово мо¸: ежели подожд¸шь ты меня здесь
спокойным обычаем, больше месяца я не пробуду в
отлучке, то, приехавши, мы будем с тобой думу накрепко думать, как нам со всем этим развязаться и зажить по-новому, по-хорошему...
Верное слово? восхищенная, прижалась она к
нему.
Верное слово!..
Дай крест!
Íà, íà, íà!..
Ну, ладно, поезжай... сказала она, вдруг опять
заплакав и улыбаясь. А я буду сидеть вс¸ у окна да на
Волгу смотреть: не бежит ли сверху стружок золотца
моего, моего милого?.. А ежели к сроку тебя не будет,
так и знай, я поеду за тобой...
Лапушка, ненаглядная... Да разве есть сила, которая оторвала бы меня от тебя?.. словно пьяный, шептал он жарко. Нет, нет, потом... ночью... Ждут меня
казаки с обедом... Распорядиться надо... Ну, до ночки!
И, весь в огне, он вырвался от не¸, шатаясь, выбежал в сени и загрохотал по своей привычке каблуками
по лестнице.
Под стенами города уже горели костры, на которых
в черных закоптелых котлах варилась похлебка. Казаки
жались ближе к стенам, в холодок: солнце пекло невыносимо. Царицынцы не уходили и, точно заколдованные, смотрели на привольное житье казацкое. Бабы,
подпершись рукой, смотрели на Степана собачьими
глазами и переговаривались:
Батюшка... сокол-то наш...
А у нас тут, бабыньки, прохожие люди останавливались, дак сказывали, что быдто объявился на Москве Никон, что ли, какой-то, п¸с его знает, и быдто,
вишь, хочет он, собака, себя наместо Христа поставить,
235
чтобы все ему поклонялись. Вот и поднялся Степан
Тимофеевич вере православной на защиту...
Что говорить! Ор¸л... Ишь, как похаживат да покрикиват, что твой воевода царскай!..
А бояре, вишь, стакнулись все семеро, чтобы семью царскую извести и чтоб опять народ православный
весь под себя забрать. Ну, а казаки они на это несогласные...
Гляди, гляди, бабыньки: водки-то сколько казакам привезли... Нюжли всю вылакают?
О-хо-хо-хо... тяжело вздохнул плотный посадский, который молча исподлобья смотрел на шумный
табор казацкий. Вот тут и послушай дур... Наместо
Христа... все семь бояр... передразнил он. Ид¸т атаман казацкое устройство везде установить, чтобы всякий всякому ровней был и чтобы вс¸ у всех было обчее... А они: семь бояр!.. Вера православная!.. Дуры вы
были, дурами и остались...
Га!.. враз взъелись бабы. Вишь, какой умник
выискался! Наел загривок-то и величается: я ли, не
я ли... А кто ты? Нашему п¸строму кобелю троюродный брат...
Посадский плюнул и молча скрылся в толпе.
Ага, не любишь!.. засмеялись бабы.
Костры закидали песком и водой залили. И вокруг
пышущих, вкусно пахнувших котлов уселись казаки.
Десятские разносили водку. Казаки крестились, молодцевато хлопали по чарке и дружно погружали ложку в
котлы. Степан и старшины обедали тут же, под башней,
в холодке.
А слышал, дружок-то твой старинный помирает? спросил Ивашка.
Какой дружок? сказал Степан.
А отец Арон, казначей...
Вправду помирает али, может, озорует только?
засмеялся Степан.
Поозоровал он за свой век вдоволь, а теперь, видно, взаправду помирать взялся... И не вста¸т...
236
Надо будет попрощаться сходить...
Настырный старик... И такое иной раз совр¸т, индо
ахнешь...
Много нынче в людях дерзания всякого развелось... сказал отец Смарагд, уписывая вкусную похл¸бку. Все один другого переплюнуть стараются...
После обеда казаки вздремнули, кто где мог, а потом, умывшись, взялись дружно за приготовления к
дальнейшему плаванию. И только к вечеру за делами
выбрался Степан в Троицкий монастырь проститься с
отцом Ароном. И жаль немного было старика балагура,
и тянуло как-то любопытство: точно прикоснуться к
смерти хотелось...
Дверь в келью отца Арона была отворена настежь.
Степан остановился на пороге: в келье полно было монахов, и тонких, и толстых, и позеленевших старцев,
и румяных послушников с волосами копной. В переднем
углу горели кротко лампады, и сурово смотрели из-за
них т¸мные лики старинных икон. И было в комнате
торжественно тихо. На шаги Степана монахи обернулись
было, но тотчас же снова обратились к кровати, с которой слышались тихие, редкие, но мучительные стоны. Монахи слегка расступились, и Степан очутился
около кровати, на которой лежало что-то огромное,
ж¸лтое, волосатое и страшное. Кудлатая голова была
запрокинута назад, чуть видные глаза были обращены
на осиянные светом иконы и была в этих глазах немая,
исступленная, бешеная мольба.
Отец Арон... тихо позвал один из монахов умирающего. А, отец Арон?
Тот медленно перев¸л на него свои трудные глаза.
Вот дружок твой, атаман Степан Тимофеич, проститься с тобой приш¸л... продолжал так же тихо
монах. Может, что прикажешь ему?..
По ж¸лтому, волосатому, налитому лицу прошло
недоумение, усилие. Глаза на мгновение остановились
на лице невольно подвинувшегося впер¸д Степана, но
не мелькнуло в них ничего старого, знакомого, чело-
237
веческого. И Степан вдруг, холодея, почувствовал себя
крошечным и ничтожным, как песчинка, все его дела
показались ему пустыми в сравнении с тем, что происходило тут. И снова трудные глаза обратились к тихим огням в переднем углу, и снова налились немой,
бешеной, исступл¸нной мольбой неизвестно о ч¸м.
А ж¸лтые, налитые, мохнатые руки, теперь больше
похожие на лапы какого-то страшного зверя, стали тоскливо перебирать на груди легкое грязное покрывало,
от которого ш¸л нестерпимый дух.
Кончается... тихо уронил кто-то.
Сзади произошло движение, и один из монахов вложил осторожно в мохнатые лапы горящую восковую
свечу. Послышался ш¸пот молитвы. Заплывшие глаза с
немой, исступл¸нной бешеной мольбой смотрели, не
отрываясь, на т¸плые огни и тускнели, тускнели,
тускнели... Послышался глухой рокот в груди, оборвались стоны, и вс¸ застыло. Монахи тихо крестились. В
остановившихся, остекленевших глазах сияло отражение вечных огней...
Степан на цыпочках осторожно вышел из кельи.
Монастырский колокол унывно возвестил всему Царицыну о преставлении раба Божия отца Арона...
XXIV. В УСОЛЬЕ
И с утра уже толпились у казачьих стругов царицынские люди, а в особенности у большого струга, на котором, как говорили, хранилась несч¸тная казна казацкая и около которой день и ночь стояли на часах с обнаж¸нными саблями старые казаки. И не одна казацкая
и посадская голова, глядя на этот струг, затуманилась
думкой: ахнуть бы как у этих чертей казну их да и махануть куда подальше... А они хрен с ними!.. ещ¸
себе добудут... Не меньшее, чем струг с казной золотой,
всеобщее внимание возбуждали ещ¸ два больших судна, вдруг появившиеся в казацкой флотилии: одно было
238
вс¸ обтянуто красным сукном, а другое ч¸рным, а
на корме у обоих поставлен был эдакий крытый шат¸р.
И возбужд¸нно, с большой опаской передавали все на
ушко один другому, что красный струг заготовлен под
молодого царевича Алексея, про которого бояре распустили слух, что он помер в генваре этого года и которого казакам удалось у бояр выкрасть, а ч¸рный под
самого патриарха Никона, которому удалось скрыться
от бояр и который не сегодня-завтра должен прибыть в
Царицын.
Ника-ан? недоверчиво переспрашивали другие.
Мели, Емеля, твоя неделя!.. Нешто потянут когда казаки
за Никона, коли он всю веру святоотеческую нарушил?..
Во, говори с дураком!.. раздавались бабьи голоса. Ничего он не нарушал. Это бояре про него слух
пустили, что он наместо Христа стать готовится, а он
ни слухом, ни духом тут не виноват. Он только старую
веру утвердить хотел. Вся смута и тут от бояр ид¸т. Потому с¸дни патриарха сожрут, завтра царевича, а там,
глядишь, и до самого царя доберутся...
Ох, бабыньки, хошь бы глазком одним поглядеть,
какой он из себя, патриарх-то, бывает!..
Какой? Известно какой... бросил, проходя мимо,
какой-то казак-зубоскал. С хвостом и с рогами...
Тьфу, окаянный!.. Чтоб тебе...
Наконец назначен был и день отвала. Так как попрежнему стояла несусветная жара, из страшных пустынь Азии несло, как из раскал¸нной печи, то старшины решили выступить только после заката солнца.
Казаки после напутственного молебна были уже
все по стругам. Царицынцы, бросив все дела, усеяли
берег. Над городом стоял колокольный звон.
Степан снял шапку и поклонился на все стороны.
Прощай, батюшка!.. кричали царицынцы.
Счастливой вам всем путины! Господь с вами... Ишь,
орлы какие!..
И ходко и красиво пош¸л на стрежень изукрашенный «Сокол» Степана. За ним тронулся струг патриар-
239
ший. Царицынцы во все глаза смотрели на него, но
никого на н¸м не было видно, только на корме у шатра с обнаж¸нными саблями стояли два казака на часах.
Значит, в шатре сам-то... толковали царицынцы.
Эх, что бы его народу-то показать... Да нешто это мысленно?.. А может, какой лихой человек боярами подослан...
Скажут тожа!.. Дык што?.. Пущай издали благословил бы
народ... Гляди, гляди, ребята: царевичев трогается...
И на красном струге у шатра стояли на часах два казака с саблями.
Зря, зря они от нас вс¸ так прячут... говорили
царицынцы. Чай, всем лестно было бы поглядеть...
Чего? Степан Тимофеич, он, брат, вс¸ знает, что и к
чему... Нельзя, значит, нельзя!.. Да что, бабыньки: авчерась вечерком я вышла на реку белье полоскать, ан гляжу, на красном-то струге, под шатром, сидит какой-то
молодец. Зипун это алый, а кафтан поднебесный, а сам
из себя эдакий тоненький, тонюсенький... Так я, вот
истинный Господь, и обмерла!.. А из лица-то белый...
За стругом царевича тотчас же тронулся большой
струг с казной казацкой, за ним выровнялись те тридцать стругов, которые должны были свернуть в Камышинку, на Дон, а за ними двинулась и вся десятитысячная масса войска казацкого, которое должно было
идти Волгой на Москву. Запорожцы и другие конные
сели на коней и среди приветственных кликов народа
выровнялись и в облаке пыли стали подыматься по крутому взъезду на берег.
С Богом!.. Дай Бог час!..
Ивашка Черноярец, ехавший рядом с полковником
Ериком во главе отряда, будто оглядывая порядок среди всадников, вс¸ смотрел назад, на воеводские хоромы, которые выглядывали из-за стены среди двух башен. И всякий раз, как видел он светлое пятно у теремного окна, по сердцу его проходила горячая волна.
Нет, за такую бабу и жизнь отдать не грех!.. решительно сплюнул он в сторону. Только бы управиться там
поскорее, да к ней, а там...
240
Через пять дней сделали короткую передышку в Камышине и, помолившись, двинулись дальше. На зорьке тридцать стругов, назначенных на Дон, и струг с
казной повернул в Камышинку, казачью реку. И долго
казаки махали один другому шапками, и все затуманились грустной думкой: прид¸тся ли когда с дружками
свидеться?.. С этим отрядом пош¸л Фролка, брат атаманов: он надоел Степану вечными жалобами, что казаки не уважают ему, а кроме того, как там ни говори,
вс¸ же свой глазок на Дону иметь не мешало. Он хошь
и глуп, а вс¸ даст знать, ежели там что... Конница перешла Камышинку вброд и, вся мокрая, освежившаяся, вышла на серый бугор, где тлели в сухой траве кресты над могилами ратных людей московских, и шагом,
в облаке душной пыли шла высоким берегом, не теряя
из глаз стругов.
Пред стругами была пустынная гладь могучей, полноводной реки, которая, пенясь под носами их стругов, могуче шла им навстречу, слева были бугры, обожж¸нные солнцем, а справа бескрайняя степь. То же видели и конные. Здесь шла та «порозжая земля», то «дикое поле», которое так всегда манило к себе русского
человека: одних потому, что это сладкая мати-пустыня, где так слышно душе человеческой присутствие
Божие, других потому, что можно было здесь жить на
всей своей воле: пусть бегают тут и стаи волчьи, пусть
бродят и лихие люди, пусть наскочит даже иногда и
татарский загон, но нет зато здесь наяна-воеводы, нет
постылых приказных, нет родовитого богача-вотчинника или служилого помещика с их обжорливыми управителями, наглыми приказчиками и дворней-дармоедами. И не меряна ещ¸ никем эта девственная, плодородная земля, и бери е¸ всякий, сколько хочешь, сколько только силушка твоя осилит: недаром в таких местах о ту пору самое владение называлось посильем и
ограничивалось оно только мерою труда и средств земледельца: граница его владений была там, «куда его
топор, соха да коса ходили». И было в Волге-матушке
241
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]