Степан Разин. Казаки. Исторический роман

будут! Ишь, что надумали, собачьи дети... А насч¸т меня не сумлевайся: меня и боярыня Феодосья Прокофьевна Морозова знает хорошо, только что у не¸ с недельку прогостил, и родича твоего, тестя цар¸ва, сколько раз у государя на верху встречал... Меня и царь-батюшка зна­ет  сказки ему по ночам на сон грядущий рассказывал... Как же!.. Какие мы воры?.. Мы так, от монастыря к мо­настырю, от угодника к угоднику...

Знакомые московские имена, верх государев и на вид, в самом деле, на воров как будто не похожи... И Борятинский и Милославский были так счастливы сво­ей блестящей неожиданно л¸гкой победой, они дума­ли, что сопротивление будет много крепче, что не захотелось им на душу греха попусту брать, и они только рукой махнули: проваливай да подальше, а то бы как грехом тут не задело!..

И плот медленно заколыхался по угрюмой, дымной Волге. Убитые все тоже были сброшены в реку: пусть на низу они расскажут всем о силе московской...

Этот разгром нав¸л такой страх на повстанцев, что жители взбунтовавшегося Алатыря вышли навстречу победителю с повинной, неся образа и хоругви. За Ала­тырем повинилась Корсунь и все мятежные села вок­руг. И опять казни и присяга. Но когда войска князя Борятинского продвинулись вдоль Симбирской Черты к Пензе, здесь, в тылу, снова загорелось восстание. Князь отрядил в тылы думного дворянина Леонтьева с ратной силой. И мятежники около села Апраксина были разбиты снова, зачинщики казнены, и, так как действи­тельность и прочность присяги была очевидна, то ба­тюшки снова заставили повстанцев целовать крест, а те, целуя крест, думали, как бы снова извернуться да уда­рить по ненавистным...

ничего не боясь, и все веровали, что она носит с со­бой заговорные письма и корни, которые обеспечива­ют победу. Ночью, как многие слышали, она часто ре­вела. И стало лицо е¸ бело, как снег, и чудесным ог­нем горели большие, т¸мные очи, и хотя и не была она прежней красавицей Ал¸ной, по которой тогда, в мо­лодости, в Арзамасе, болело не одно сердце, все же скорбная, немного привядшая и какая-то вещая кра­сота е¸ и теперь волновала многих. Но к ней не лезли, зная, что она не баловалась. И вообще е¸ побаивались...

И прилетела в Темников весть: ид¸т сюда промыш­лять над попом Саввой, Ериком и другими ворами сам князь Юрий Долгорукий. Отец Савва, как всегда в та­ких случаях, уш¸л со своим отрядом в леса, которые сжимают Темников со всех сторон, и затаился там, в глуши, за непроходимым Журавлиным Долом.

Надвигались сумерки. Было морозно и тихо. С неба редко падали нежные снежинки. На большой поляне вокруг костров грелись повстанцы. Они поджидали от своих лазутчиков вестей о движении царских войск. Рас­поп Савва неуклюжим ножом терпеливо скоблил мож­жевеловую палку, шомпол для своего мушкета. В обра­щении с оружием распоп был умел: и раньше, когда ещ¸ батюшкой он был, он потихоньку  охота духов­ному сану воспрещена  ходил зверовать. Другие по­встанцы кто чистил оружие, кто балакал о том о с¸м, кто искал забвения в тихой, унывной песне. Один уши­вал порвавшиеся по чащам портки. Те сушили над ог­н¸м онучи... Кто-то в сторонке точил о камень тяж¸лый топор. И тихо, тихо было вокруг в чащах лесных...

И вдруг все подняли головы: кабыть, идут?.. Батюш­ки, да как будто конница!.. Все повскакали и схватились за оружие. И вдруг шум прекратился: остановились. По­слышался протяжный, заливистый свист.

 Ну, что же, гости дорогие, может, пора и по опо­чивальням?  с улыбкой сказал распоп. А то завтра, может, с утра работишка какая набежит. Только одно­го караульного надо будет поставить для береженья  так по очереди и будем стеречь...

 Ишь ты, ишь ты... А мне дай только головой до земли доткнуться и сичас же хоть за ноги в ад тащи... Это у тебя от думы...

Многие повстанцы быстро улеглись прямо на м¸рз­лую землю. Сибариты и любители тепла разбросали ко­стры, размели еловыми ветками выгоревшее место, укрыли его, чем могли, и легли: им было тепло, как на печи. И не прошло и получаса, как на поляне каза­ки уже храпели на все лады. Лошади рыли ногами зем­лю, фыркали и сторожко пряли ушами: вокруг броди­ли волки. Но при огне  лошади знали это  зверь близ­ко не подходит...

внутри-то сидит старое, обидное, для миллионов нестер­пимое и ненавистное, вся эта московская гниль? И ста­ло ясно ещ¸ одно, разломать-то они могут вс¸, что угод­но, а вот создать-то что-то ничего не удается. Хвалятся каким-то этим своим казацким строем. Да ведь в каждой деревне есть этот круг-сход и все эти свои выборные де­сятские, сотские, старосты, а часто для своих они хуже крапивного семени, которое хоть тем хорошо, что оно далеко, не всегда достанет. Запорожье? Дон? Так ведь они только зипуном, грабежом готового живут. Но все гра­бить не могут  кто-то должен и создавать. Правда, сво¸ дело на украинах они делают, но нельзя всем караулить по украинам...

И голос е¸!.. Но он вс¸ не верил и с прежним стра­хом смотрел на не¸. Она скорбно улыбнулась и перекре­стилась.

И она, стоя на коленях, подняла к нему свое иско­верканное страстью, вс¸ в слезах лицо.

 Вот тебе крест святой, истово перекрестился он. Я не знал ни одной женщины после тебя...

 Два раза я был потом под Арзамасом, вс¸ искал тебя... продолжал он. Но никаких и следов не на­ш¸л. Я хотел выкрасть тебя и умчать туда, где никто никогда не наш¸л бы тебя, не отнял бы тебя у меня. Но никто не знал, куда ты делась...

 Милый, милый... изнемогала она. Но теперь уж никто не оторвет меня от тебя... Я собакой побегу за кон¸м твоим... Я...

И падал из темноты нежными л¸гкими звездинками редкий снежок. Изредка кто-нибудь из казаков подни­мал на мгновение голову, смотрел вокруг дикими гла­зами, натягивал на голову свою одежонку и снова за­сыпал. Кони вс¸ тревожились. Но торжественна и пре­красна была эта ночь для Ерика и Ал¸ны: такой они еще ни разу не переживали и тогда, в дни их первой, мо­лодой страсти. И они ш¸потом рассказывали один дру­гому о том, как жили они в разлуке. И когда что-ни­будь особенно волновало Ал¸ну, она прижималась всем лицом к его рукам, коленам, платью и целовала их. А потом опять поднимала на него свои т¸мные глаза и, не выпуская его израненных рук, слушала, слушала, слушала... И в свою очередь она рассказывала ему, как пьяная, как во сне, как она искала его первое время, как ждала, как потом пробовала забыть вс¸ в монасты­ре, как стали все считать е¸ вещей ж¸нкой и как толь­ко что приговорил е¸ воевода к сожжению в срубе.

И так шла ночь. Иногда брызгали искрами угасаю­щие костры. Л¸гкий снежок реял над огнями. И тревож­ны были кони. Морозец усиливался, и иногда кто-ни­будь из казаков вскакивал, поправлял огонь, топотал ногами, размахивал руками и снова, бормоча ругатель­ства, норовил улечься как потеплее. И муть рассвета непогожего разливалась медлительно. А разведчиков вс¸ не было...