Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Степан Разин. Казаки. Исторический роман
.pdf
В горнице у окна покатывалась и вытирала сл¸зы Наталья Кирилловна. Только Языков один улыбался кончиками губ, да и то больше из политес. Он решительно
не одобрял таких забав. Что сказала бы об этом мадемуазель Нинон де Ланкло? И мысленно ли думать, чтобы его величество король Людовик XIV купал так в
Версале своих кавалеров?..
Ну, а теперь время обедать... вытирая сл¸зы,
проговорил царь. Погуляли, и довольно...
Оба стольника, мокрые, так пошли и к обеду.
А ты подь-ка сюда на словечко... проговорил
царь, поманив Ртищева. Что это, слышно, племянница-то твоя, Морозиха, вс¸ бунтует, а? Сказывают,
что больно что-то уж дерзко про нас говорить стала. А?
Старый боярин с поклоном развел руками.
Что ж сделаешь с дурой-бабой? сказал он. Я
уж унимал е¸, вс¸ Аввакум е¸ своими грамотами настраивает... Вс¸ к старой вере ревнуют...
Кто е¸ настраивает, мне вс¸ одно, только чтобы
дурости свои кончила, сказал царь. Я не посмотрю, что она Морозова. И сестре е¸, дуре Урусовой, тоже
скажи. Ишь, волю взяли!.. Она чересчур уж помнит честь
и породу Морозовых, так я спесь-то враз собью. Ты им
дядя, поезжай и вс¸ скажи, а пока обедай иди...
Алексей Михайлович почувствовал, как в его груди
точно разорвалось сердце и точно что стало душить его.
Это бывало теперь всегда, когда он волновался. Он велел Матвееву и Ордыну обедать в его комнате с царицей, чтобы ей скучно не было, дочери изводили молодую мачеху, и царь ничего не мог поделать с ними,
а сам, сославшись на усталость, тяжело прош¸л в свою
опочивальню и л¸г. Он знал, что спать не будет и велел
позвать к себе кого-нибудь из домрачеев или бахарей.
Ну, хошь Афоню-астролома...
Думы в последнее время шли вс¸ тяж¸лые: о старости, о жене молодой, о скорой развязке. И такое во вс¸м
нестроение...
Скоро явился в опочивальню Афоня, предсказатель
погоды. В руках у него была звонкая домра.
392
Чем велишь потешить тебя, великий государь? с
сильным ударением на «о», по-владимирски, проговорил
старичок, ласково сияя своими добрыми глазками.
Да чем потешить? скучливо отвечал царь. Ты
бы новенького чего придумал, а то вс¸ одно да то же...
Садись чего стоишь?..
Можно и новенького, коли велишь... усевшись
на полу, благодушно проговорил уютный Афоня. Вот
новые песни с Волги-матушки пошли, ох, есть гожи
которые!..
Давай, послушаем...
Афоня пробежал пальцами по струнам. Нежно заплакали струны. И задумался старик на мгновение. Вокруг была полная тишина только петухи звонко по
дворам перекликались. И прошла ласково по сердцу
тоска. И опять нежно прозвенели струны, и своим задушевным, тихим тенорком Афоня начал:
Как, бывало, мне, ясну соколу, да времячко:
Я летал, млад ясен сокол, по поднебесью,
Я бил-побивал гусей, лебедей,
Ещ¸ бил-побивал мелку пташечку.
Как, бывало, мелкой пташечке прол¸ту нет.
А нонче мне, ясну соколу, время нет.
Сижу я, млад ясен сокол, во пойман,
Я во той ли, в золотой, во клеточке,
Во клеточке, на жестяной нашесточке,
У сокола ножки спутаны
На ноженьках путочки шелковые,
Занавесочки на глазыньках земчужные...
Опять нежно и грустно проплакали звонкие струны,
и Афоня продолжал:
Как, бывало, мне, добру молодцу, да времячко:
Я ходил-гулял, добрый молодец, по синю морю,
Уж я бил-разбивал суда-корабли,
Я татарские, персидские, армянские,
Ещ¸ бил-разбивал легки лодочки.
Как, бывало, л¸гким лодочкам проходу нет.
А нонче мне, добру молодцу, время нет...
Сижу, я добрый молодец, во поимане,
Я во той ли во злодейке земляной тюрьме.
У добра молодца ножки скованы,
393
На ноженьках оковы немецкие
На рученьках у молодца замки затюремные,
А на шеюшке у молодца рогатка железная...
И, нежно плача, замерли струны...
Тихо. За прикрытыми ставнями резными чуется зной.
Перекликаются петухи звонко. Грустно и ласково...
А в самом деле гожа песня... тихо сказал царь.
Откуда ты взял е¸?
А заходил тут к нам, верховым старцам твоим,
попик один, отец Евдоким. Вот от него я и перенял...
Он на Волге был, там и слышал...
Афоня задумчиво перебирал струны домры.
А кто это такие вот песни составляет? дремотно сказал царь.
Эту-то, сказывал отец Евдоким, Васька-сокольник составил какой-то... отвечал уютный Афоня. На
низу там с вольницей, сказывают, караводился... Холоп
беглый, что ли, какой...
À ãäå æå îí?
А Господь его знает, батюшка царь... Может, твои
воеводы давно повесили его... Бают, столько народу
хрещ¸ного передушили, и не выговоришь! Известно,
дело такое... спохватился вдруг Афоня. Нешто это
мысленое дело такое воровство чинить?
И задумчиво он перебирал струны домры своей звонко-чуткой...
Ну, спой мне ещ¸ что-нито... сказал дремотно
Алексей Михайлович. Старинное что-нибудь...
Старик тихонько прокашлялся. Зазвенела домра. И
чистый, тихий тенорок спорым говорком начал:
Как во стольном то граде было во Киеве...
XXXIX. КАЗНЬ
Вся Москва взволновалась: казаки везут Стеньку!..
Пользуясь прекрасной летней погодой, особенно любопытные ушли из города ещ¸ с вечера, чтобы видеть
394
страшного атамана на пути. И если многие самое имя
его произносили с ненавистью, то немало было в этих
пестрых, возбужд¸нных толпах и таких, которые от всей
души желали смелому атаману совсем иного въезда в
царскую столицу, где он похвалялся сжечь на верху у
государя все дела... Тульская дорога вся была усеяна тысячами людей...
Наконец, вдали что-то запылило.
Везут, везут!.. нетерпеливо заволновались москвитяне. Это непременно он...
И действительно, это было он. В дорогом бархатном,
шитом золотом, но запыл¸нном кафтане он сидел, скованный по рукам и ногам, в простой телеге. Сзади его
трясся исхудалый, испуганный Фролка. Степан не раз
шутил в дороге над братом:
Чего ты трусишься?.. Вот дура!.. Вот погоди, скоро
Москва, и сам увидишь, как самые важные бояре выйдут нам почестно навстречу... А ты тряс¸шься...
Перед телегой ехал сам атаман всего войска Донского
Корнило Яковлев, а с ним рядом красовался крупный,
с висячими седыми усами Михайло Самаренин. Несколько казаков при оружии ехали вкруг телеги, а за
нею сотня рейтаров. Легкое облачко пыли от поезда стелилось по зел¸ным полям.
Вдруг от Москвы подскакал озабоченно какой-то
верховой и остановил поезд: до Москвы оставалось всего
несколько в¸рст и надо было сделать для въезда соответствующие приготовления. Казаки сняли со Степана
и Фролки их хорошие кафтаны и надели на обоих кабацкие гуньки, а также переменили и оковы, надев
новые, с огорлием. Толпы народа, затаив дыхание, внимательно следили за всем этим, вполне уверенные, что
вс¸ это так и делается, как нужно. В это время из-под
горки, от Москвы, показалась большая телега, а на ней
стоймя виселица, похожая на огромное П или, по-тогдашнему, покой.
Ишь, какой покой везут... побежало по толпе.
Этот покой кого хошь, брат, успокоит... с видом знатока отвечал другой.
395
Успокоит ли, гляди?.. усомнился третий тихо.
Да ужли его так тут среди поля и вешать будут?
Диковина!..
Степана перевели на телегу с виселицей и привязали цепью за шею к перекладине покоя, а руки и ноги
приковали к телеге. Фролку привязали за шею к телеге
и заставили бежать за братом, как собаку. Степан был
спокоен, но не подымал глаз.
Сзади, пыля и задыхаясь от волнения, валом валили, вс¸ увеличиваясь, толпы москвитян...
Вот и тульская застава. По улицам черным-черно
от народа и все глаза с самым разнообразным выражением прикованы к страшному покою, под которым колыхается по неровной мостовой большой,
весь опутанный цепями человек. Фролка, оступившись, зашиб себе ногу и ковылял, едва поспевая за
телегой.
Раздайся, пропусти!.. кричали объезжие головы,
разгоняя плетями народ. Берегись, черти... Разинули
рты-то!.. Ну, раздайся, говорят!..
Телега остановилась у Земского приказа, и Степана
с Фролкой увели. Толпа не расходилась, жадно ловя
всякий звук из приказа. Но ничего не было слышно.
Слуги Тайного приказа усердно ходили по народу, подслушивая, что люди говорят. Но все остерегались и говорили только то, что было можно: многих деревянный
покой, действительно, уже успокоил.
Думный дьяк, да дьяк Разбойного приказа, да несколько подьячих, рассевшись вокруг дыбы, приготовились записывать показания страшного атамана, но
ничего особенного не услыхали они от него: он рассказывал только то, что приказным известно было из донесений с мест. Только одно место его показаний взволновало ко всему привычных приказных.
А правда ли, сказывают, что ты грамотами с бывшим патриархом Никоном ссылался? спросил думный дьяк.
От самого патриарха грамот я не получал... отвечал Степан. А в Царицын ещ¸ приходил ко мне от
396
него старец один, отец Смарагд, и звал идти Волгой
вверх поспешнее, а он-де, Никон, пойд¸т мне насустречь, потому-де ему тошно от бояр: бояре-де переводят царские семена. И сказывал старец, что у Никона
есть городовых людей тысяч с пять человек, а те-де люди
готовы у него на Бело-озере...
А где же тот старец?
Не ведаю. Был он со мной под Симбирском и на
моих глазах своими руками какого-то боярского сына
заколол. А куды он потом делся, того я не ведаю...
Но и этого было очень мало: от Степана ждали все
необыкновенных разоблачений о тайных изменах, о
зарытых кладах, о страшных заговорах. Но ничего такого
он не говорил.
А ну, подвесь!..
Палачи вздернули его вверх, изодрали всю его спину
кнутами, выбились из сил Степан не открывал своих
тайн по той простой причине, что нечего ему открывать
было. Сняв с дыбы, его стали жарить на угольях он
мучительно стонал, скрипел зубами, но опять-таки не
сказал ничего. Сняли его с огня и по истерзанному телу
стали водить раскал¸нным добела железом Степан не
сказал ничего. Замучившиеся палачи, с которых прямо
пот лил, бросили его в сторону и взялись за Фролку. Тот,
едва сознавая себя от ужаса, сразу заверезжал.
Экая ба... ба!.. через силу, с отвращением сказал Степан. Вспомни про жить¸ наше: в славе жили,
купались в золоте, тысячами повелевали, а теперь надо
уметь перенести и лихо... Разве это больно? Вроде как
баба иглой уколола...
И, закатив глаза, он опять заскрипел зубами...
Фролка пл¸л всякую околесицу, и, изодрав его в
клочья, дьяки велели бросить его и снова взялись за
Степана. Ему стали брить макушку. Он шатался от слабости и боли, но из всех сил старался не дать торжествовать приказным.
Во... пошутил он, весь белый как снег. Слыхали мы, что уч¸ных людей в попы постригают, а теперь вот и нас, простаков, постригать стали...
397
Ему стали капать на темя холодной водой, пытка,
которую не выдерживали и самые сильные люди,
Степан скрипел зубами, стонал иногда как-то всем телом словно, но молчал. Вс¸ вокруг него качалось, земля уходила из-под него... палачи били его батогами по
ногам, но ничего не открывал Степан.
И так продолжалось весь день. На ночь обоих братьев увели в тюрьму, а с утра взялись снова за Степана и
опять не добились ничего. И так как была уже опасность
замучить его, то пытку бросили и на утро была назначена казнь. И бирючи ездили по жаркой возбужд¸нной
Москве, созывая на Красную площадь, к Лобному месту, где тогда снимали головы крупных преступников,
мелких казнили на Козьем болоте, за рекой.
Утро занялось погожее, тихое. На телеге Степана и
Фролку везли по розовым от восхода улицам. Вся Красная площадь была залита народом. На Лобном месте уже
стояли: палач рослый, красивый мужик с чудесной
бородой в мелких завитках, и его помощник, худой,
серый, невзрачный, с бегающими глазами. Были уже тут
и думный дьяк, и дьяк Разбойного приказа, и дьяк Земской избы... Земской дьяк, преодолевая ноющую боль
в гнилом зубе, громко вычитывал народу неисчислимые вины приговоренного...
Степан не слушал его. Смотрел на ясное небо в золотых и румяных барашках, на ярко сияющие церковные кресты, на п¸струю церковь Василия Блаженного,
вокруг которой носились стаями голуби... И все башни
кремлевские нарядные, лица толпы, верховые бояре,
которым и на лошадях трудно было пробраться ближе
к Лобному месту, ларьки людей торговых, деревья к
Москве-реке, вс¸ рдело в лучах восхода густо-розовыми, т¸плыми огнями... Степан медленно поднял глаза
на крест Василия Блаженного и широко, истово перекрестился.
Батюшки, хрестится!.. испуганно уронил кто-то
из толпы. А сказывали, он не верует...
Степан обв¸л глазами эти тысячи лиц и те, не
отрываясь, точно в исступлении каком, смотрели на
398
него... Немало всякого лиха-разоренья причинил он
многим из них. И вот еще несколько мгновений и он
уже... никогда!.. не увидит их больше. И стало жаль и себя,
и их, спазм перехватил горло... и низко-низко склонился
Степан истерзанным телом своим перед человеком многомелким...
Простите, православные!
И обернулся к палачу.
Все затаили дыхание...
Затаили дыхание и молчаливый, весь трепещущий
П¸тр, и отец Евдоким любопытный, взгромоздившийся на какой-то пустой лар¸к... Затаил дыхание Корнило Яковлев, чувствуя, как что-то в носу у него щиплет: этакий казачина погибает!.. Весь затаился отец Смарагд, одноглазый и страшный, и рябой Чикмаз... Гриша-юродивый вытягивал из грязной рубахи свою тонкую шею, и на лице его была великая жалость. Хмуро
сжался Унковский, издали с лошади наблюдавший гибель ворога своего. И затаил дыхание Ивашка Черноярец, который стоял почти у самого Лобного места,
разодетый, как богатый торговый человек. Разделавшись
тогда на Дону с Иоселем, он вынул загодя заготовленные грамоты, которые наш¸л в Приказной избе в Царицыне, и покатил себе уже «нижегородским торговым человеком Иваном Ивановым сыном Самоквасовым с законной супругой Матр¸ной Ильиничной». По
дороге, на рогатках, у ворот городских, останавливали
их дозорные: «Кто? Откуда? Куда?..» Но алтын-другой
сменяли гнев на милость. Ярыжки земские привязывались: «Такого-то вот человека по приметам мы и ищем!»
Ивашка опять платил и весело катил к Москве. А
здесь он успел уже войти в сношения с именитым гостем Василием Шориным, и тот очень оценил разв¸ртистого нижегородца: большие у них предстояли дела...
Ну... сказал почти весело палач.
У Степана закружилась голова. Но он справился.
Палач указал ему на широкую доску. Степан понял...
и сам л¸г на не¸. Палачи прикрыли его такою же доской сверху и крепко перетянули доски вер¸вками. Го-
399
лова Степана, бледная и лохматая, страшно высовывалась между досок на народ. Фролка, весь бледный, огромными глазами смотрел, раскрыв рот, на все эти
приготовления.
Палач поднял широкий топор. Сверкнуло железо,
что-то хрястнуло, и правая рука Степана, по локоть
отрубленная, отлетела на каменные плиты Лобного
места. Как раз в это мгновение Степан встретился глазами с Ивашкой Черноярцем. Невольно он сделал движение, но в то же мгновение понял, что вс¸ это теперь
уже не важно. И в этот момент, сочно хряпнув, отскочила его левая нога, отрубленная по колено.
А теперь голову... еле дыша от волнения, проговорил форсистый молодец суконной сотни с видом
знатока.
Ан врешь, голову напоследях!.. отвечал ему его
приятель, тоже хват, но гостиной сотни. Потому и
зовется четвертованием, что сперва руки и ноги обрубают.
Ну, об заклад!..
Давай!..
А в многотысячной толпе этой, никому незримая,
происходила другая казнь, не менее страшная. Думный
боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, в
смирной, т¸мной одежде, стоял неподалеку от Лобного места, и на его исхудавшем, бронзовом, с огромными лучистыми глазами лице, похожем на старинную
икону тонкого письма, трепетало глубочайшее страдание. Не из праздного любопытства приш¸л сюда Афанасий Лаврентьевич, нет, он заставил себя прийти
сюда, чтобы ощупать, так сказать, душой своей эту
казнь, это заключение в цепи его давних, скорбных
мыслей. Степан не был для него страшным разбойником-душегубом, Степан вс¸ более и более страшно
представлялся ему логически неизбежным следствием
всей деятельности умного, просвещ¸нного, доброго и
религиозного Афанасия Лаврентьевича. В деятельности
этой он не искал, как поверхностный Матвеев и тысячи других людей, источника славы, богатства, нет,
400
перед престолом Божиим, в страшный день последнего ответа, с чистой душой может сказать он: я искал
только блага России, только блага ближних моих. И вот
тем не менее его деятельность, с е¸ войнами, разорением народным, непомерной для народа тяжестью
этой сложной государственной машины, именно этато его самоотверженная деятельность и привела Степана на эшафот. Виновен был он, Афанасий Лаврентьевич, отстаивавший от Польши старый русский Днепр,
пробивавшийся к Балтийскому морю, посылавший посольства и в Персию, и в Китай, и в Индию, виноваты все эти воеводы-грабители, жадные приказные, жадные потому, что часто голодные, виноват царь с его
пышным двором, виновата, может быть, больше всех
Церковь м¸ртвая, продажная, а казнили вот Степана,
т¸много, нетерпеливого донского казака: он как бы
принял на свои широкие плечи все грехи безбрежного
мира русского и вот на глазах у всех, на Лобном месте, страшно искупал их...
Он подъял на себя грехи мира... повторил тихо
Афанасий Лаврентьевич и ужаснулся: ведь это сказано
о распятом Христе!..
Палач в третий раз поднял свой широкий окровавленный топор.
Я знаю слово и дело государевы!.. вдруг завопил,
весь зел¸ный, Фролка: это заветное слово могло быть
если не спасением, то хотя отсрочкой.
М-м-молчи, с-соб-бака!.. с усилием едва выговорил между досок окровавленный Степан, но в то же
мгновение голова его, хряпнув, отскочила и, медленно и точно недоуменно моргая глазами, покатилась по
гладким плитам...
Все облегч¸нно вздохнули: кончено!.. И почувствовали все, что того, что на их глазах случилось, никак, ни
в коем случае не должно быть. Даже дьяк Земской избы,
ковырявший щепкой в зубах, почувствовал это, почувствовал это Ивашка, и отец Евдоким, и бабы, и мужики, и стрельцы, а Гриша-юродивый, тот только в отчаянии мотал своей лохматой вшивой головой и плакал
401
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]