Советская культурная дипломатия в условиях Холодной войны. 1945–1989. Коллективная монография

щийся  последовательной  сменой  циклов  обострения  и  «разрядки»  международной напряженности;

На втором этапе своего развития, в соответствии с новой внешне­политической  концепцией,  утверждавшей  возможность  длительно­го мирного  существования  социалистических и  капиталистических  государств  при  продолжении  активного  невоенного  соперничества  между ними в глобальном масштабе,  культурная  дипломатия  стала  играть более значимую роль во внешней политике СССР, рассматри­ваясь и как  возможность  предотвращения  новой мировой войны, и  как средство мирного расширения международного влияния Совет­ского Союза. Венгерские  события  1956  г. нанесли серьезный ущерб  имиджу  СССР  как  миролюбивой  державы,  заставили  советскую  сторону искать  риторические  аргументы  для  обоснования  справед­ливости своей  позиции  в  «венгерском  вопросе»  и  вновь поставили  на повестку дня латентно проявившуюся в сталинский период необ­ходимость серьезного  реформирования  системы организации  куль­турной  и  информационной  политики  СССР  за  рубежом.  Импульс  имиджевой  катастрофы  в  Венгрии  был  усилен  следующими  фак­торами. Во-первых,  в  связи  с  установлением практики  заключения  межгосударственных  соглашений  культурные  контакты  с  зарубеж­ными  странами  по  государственной  линии  приобрели  регулярный  и  плановый  характер.  Органом  оперативного  управления  ими  стал  созданный в 1957 г. Государственный комитет по культурным связям  с зарубежными странами. Во-вторых, в связи с созданием многоуров-

невой и разветвленной системы советских обществ дружбы, а также с  преобразованием ВОКС в ССОД, к деятельности по осуществлению  советской культурной дипломатии были привлечены массовые слои  советской  общественности.  В-третьих,  была  произведена  диверси­фикация  организационных  каналов  информационного  воздействия  на зарубежную  аудиторию  посредством  создания  Агентства  печати  «Новости»  и  радио  «Мир  и  прогресс»  –  информационных  служб,  формально учрежденных советскими общественными организация­ми. В-четвертых, произошло усиление аналитической составляющей  работы  системы  путём  создания  специализированных  экспертных  структур Академии наук СССР  – Института мировой экономики и  международных  отношений,  институтов  Африки,  Латинской  Аме­рики, США и Канады, Дальнего Востока. Важнейшей новацией со­ветской  культурной  дипломатии  второго  периода  стала  иницииро­ванная властями активизация прямых личных контактов face-to-face  между советскими и иностранными гражданами. По всей видимости,  это  было  связано  с  волюнтаристским  убеждением  Н.С.  Хрущева  в  том, что при условии качественного отбора и  правильной организа­ции процесса  общения лучшие  представители  советского  общества  смогут  не  только  достойно  представить  свою  страну,  но  и  убедить  иностранцев  в  безусловных  преимуществах  социализма3.  Ещё  од­ним  новшеством  стала  постепенная  переориентация  основных  на­правлений  культурной  дипломатии,  включая  научные  обмены,  об­разовательные программы, миротворческие инициативы, на страны  третьего  мира.  Создание  советскими  специалистами  сети  культур­ных и образовательных учреждений в  азиатских  и африканских го­сударствах способствовало распространению советских научных па­радигм в постколониальном мире. Образовательные программы для  иностранных студентов в СССР также были в значительной степени  перенаправлены из Восточной Европы на развивающиеся  страны  в  надежде достичь большего пропагандистского и экономического эф­фекта,  что  стимулировалось  массовым  освобождением  государств  Африки и Азии от колониальной зависимости и революцией на Кубе.

В несомненном выигрыше от усилий советской культурной дип­ломатии  оказались  новые  лидеры  восточноевропейских  стран:  в  рамках согласования  мероприятий  по  улучшению  пошатнувшегося  благоприятного имиджа Советского Союза они  стремились  выгово­рить для себя огромные преференции, например, безвозмездное воз­ведение крупных  объектов  для  демонстрации населению советской  помощи. Данная линия  вполне  укладывается  в  практики восточно­европейских элит периода позднего сталинизма,  описанные,  напри­мер, Т. Волокитиной и С. Мурашко, когда иждивенчество по отноше­нию  к  советской  экономической  помощи  развивалось  параллельно  стремлению использовать образ Советского Союза как своеобразный  «громоотвод» для негативных общественных настроений9.

Присвоение Советским Союзом роли защитника мира порожда­ло у общественности определенные ожидания относительно его соб­ственной военной стратегии. Однако все более очевидные в ходе Хо­лодной войны расхождения между мирными декларациями и реаль­ной политикой СССР обусловливали не только разочарование в нем  как миротворце, но и постепенную утрату доверия к искренности его  усилий  на  внешней  арене.  Распознание  советского  миротворчества  в  качестве  политического  приема  повлекло  за  собой  жесткую  кри­тику  действий  страны  со  стороны  разнообразных  международных   аудиторий и стремление избегать, а в отдельных случаях даже сопро­тивляться навязыванию миротворческой активности со стороны на­селения СССР. Ставка партийных кураторов на создание предельно  широкого движения  сторонников  мира  как  опоры  в  конфронтации  с Западом требовала от советских миротворческих институций и их  сотрудников  широкой  информированности,  гибкости  и  быстроты  реакции,  что  было  проблематично  в  рамках  сложившейся  системы  культурной дипломатии. Сбои в работе по обеспечению внутрибло­ковой консолидации и межблоковых отношений, наиболее заметные  в периоды кризисов, меняли представления о  стратегическом значе­нии СКЗМ и СФМ у советского руководства и способствовали пере­ориентации  миротворческой  активности  преимущественно  на  вну­треннюю (идеологическую и финансовую) мобилизацию советского  населения.

После войны Советский Союз активно подключился к участию в  выставках товаров народного потребления внутри социалистическо­го лагеря, а также на территории капиталистических и развивающих­ся стран. Если в первом случае советское присутствие рассматрива­лось  как  знак  политической  и  экономической  поддержки  конкрет­ного  государства-сателлита,  то  советские  павильоны  на  всемирных  выставках должны  были  продемонстрировать  превосходство совет­ской  экономической  и  культурной  модели.  Первый  послевоенный  выставочный успех СССР в Брюсселе 1958 г., достигнутый благода­ря модели – копии запущенного на орбиту первого искусственного  спутника  Земли,  а  также  наследие  межвоенной  архитектурной  ги­гантомании и отраженный в административных дискуссиях приори­тет политического  над  коммерческим  способствовали  закреплению  одержимости ответственных  советских  органов масштабами  выста­вочных площадей и прямолинейными идеологическими посланиями.  Это вступало в диссонанс с общими тенденциями коммерциализации  и  денационализации  выставочных  практик,  поэтому  пространство  выставочной коммуникации превратилось для СССР в место выра­жения в его адрес экспертной и журналистской критики, латентных и  открытых протестов со стороны зарубежных посетителей советских  павильонов.