Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская проза второй половины ХХ века. Вопросы мифопоэтики. Учебное пособие.pdf
«Странные люди» В.М. Шукшина, разрушающие привычные представления о жизни, восходят к фольклорным дурачкам, а через них к архиобразу «пороговых» людей. Они не укладываются в рамки общественной нормы, стандартных житейских правил. В критике эти герои условно определены как
«нарушители здравого смысла», мечтатели и фантазеры, которые не могут
примирить с действительностью свою мечту, «жизнь души». Непреодолимое
желание утвердить свою фантастическую мечту приводит героя к столкновению с житейскими правилами, очевидными истинами. И эти внутренне активные герои своими «странными» поступками переступают границы здравого
смысла, нарушают элементарную логику вещей. Таким образом, мечта героя
воплощается в противоречащих общепринятым нормам патологических проявлениях. Такое неприятие всяких норм становится источником трагизма судьбы
героев, так как у них нет еще и своей новой осознанной жизненной позиции.
Трагичность судьбы Егора Прокудина («Калина красная»), например, сам
Шукшин объяснял в первую очередь тем, что «он не хочет маленьких норм»,
однако, свой идеал ошибочно ищет лишь в богатстве, деньгах.
Таким образом, неудовлетворенность своим привычным существованием
выражается через бесцельный и бесперспективный бунт против общества, который завершается трагическим одиночеством героя.
На связь своих чудиков с русской фольклорной и литературной традицией указывал еще сам В.М. Шукшин: «Есть на Руси еще один тип человека, в котором время, правда времени вопиет так же неистово, как в гении, так же нетерпеливо, как в талантливом, так же потаенно и неистребимо, как в мыслящем
и умном... Человек этот — дурачок. Это давно заметили (юродивые, кликуши,
странники не от мира сего — много их было в русской литературе, в преданиях
92
народных, в сказках)»
.
Однако если для фольклорной традиции был характерен повышенный интерес к последствиям поведения странных героев, для литературной классики —
философские причины юродства, то В.М. Шукшин выступает как аналитик,
раскрывающий трагизм самого состояния переходности. Традиционные народные образы попадают в несвойственные для их привычного уклада жизни условия, и возникает безысходный конфликт между нравственным максимализмом
и абсолютной социальной нормой. И здесь важны не ценностные критерии или
92
Шукшин В.М. Вопросы самому себе. М., 1981. С. 54. «В основе юродства лежит
глубокая религиозная идея: пренебрежение своим человеческим обликом и достоинством во
славу Божию... Нелепые поступки юродивого порою содержат мудрый смысл, поскольку он
видит то, чего другие не замечают» (Синявский А.Д. Иван-дурак: Очерк русской народной
веры. М., 2001. С. 304, 305). В соответствии с этой традицией Пастернак Б.Л. считал, что поэзия есть «безумие без безумного» (Люди и положения // Новый мир. 1967. № 1).
71
социальное содержание — прогрессивность или консервативность сторон,
а сама ситуация выбора, антинормативная направленность максималистических
героев, которые не могут приспособиться к новым, «городским», условиям, так
как это возможно лишь при потере сокровенной, «деревенской», сути персонажа, что для героя и, впрочем, самого В.М. Шукшина равнозначно национальной
трагедии. Поэтому эти герои, что подчеркивалось самим писателем, не просто
«балагуры», «не комедийные персонажи»
93
, а трагические типы, выражающие
субстанциальную категорию переходности вообще, драматические коллизии
переломной исторической эпохи в частности. В результате, конфликт между
«чудиком», его максималистической нравственностью и нормативной средой
или завершается трагически («Калина красная», «Сураз», «Жена мужа в Париж
провожала»...), или же «чудик» превращается в «антигероя», потерявшего нравственную опору и действующего аморально («Срезал», «Крепкий мужик», «Билетик на второй сеанс», «Свояк Сергей Сергеевич», «Ораторский прием»...).
Эти нестандартные персонажи, исповедующие простые вечные истины,
сталкиваются с изменившимся современным миром, который определялся
В.М. Шукшиным как эпоха «ухода деревни». В век фундаментальных измене-
ний в сознании людей и в социальной жизни герои-чудики, странные люди не
от мира сего, сохранили в себе изначальные нравственно-этические черты,
устойчивые эмоционально-психологические особенности народа; у них своя,
независимая от среды, «жизнь души». Несмотря на нестандартность и анахро-
низм своих поступков, они в целом «положительные» типы, характеризующие-
ся «добротой, честностью, правдивостью, смелостью, которые свойственны по-
94
ложительным героям фольклора»
.
К традиционным двойственным образам, помимо чудиков, можно отне-
сти также героя киноповести В.М. Шукшина «Калина красная» Егора Проку-
дина (в критике была отмечена также близость сюжета «Калины красной»
к библейской притче о блудном сыне). В произведении характер героя раскры-
вается с двух сторон — внешней и внутренней. Однако здесь речь не идет
о распространенной в русской классике психологической раздвоенности лично-
сти. Здесь больше мениппейно-карнавального мироощущения — герой созна-
тельно скрывает свое подлинное нутро, сокровенные желания и мечты
и подыгрывает роли, соответствующие мнению окружающих о нем.
93
Шукшин В.М. Вопросы самому себе. М., 1981. С. 112. Отметим, что смех у Шукши-
на носит фольклорно-амбивалентный характер, является «и веселым, и уничтожающим одновременно» (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 464).
тическом творчестве // Фольклор как искусство слова. Вып. 2. М., 1969. С. 33.
94
Кравцов Н.И. Искусство психологического изображения в русском народном поэ-
72
Внешне, т.е. в социальном плане, Егор предстает как заурядный человек,
преступник, вор, освобожденный из заключения. Однако постепенно на перед-
ний план выходит драматическая «история души» сложного, противоречивого
человека, и начинается его мучительное духовное прозрение через самоуничи-
жение. С одной стороны, героя характеризуют романтическая тяга к гармонии,
ожидание чуда, праздника. С другой стороны, он мучительно осознает свою
вину, пустоту прежней суетливой жизни. Несовместимость внешнего и внут-
реннего, показной социальной ипостаси и подлинной натуры героя становится
источником трагического нравственного конфликта и причиной его гибели.
«Он требовал, — писал о своем герое В.М. Шукшин, — в жизни много —
праздника, мира, покоя, за это кладут целые жизни. ...обнаружить согласие свое
с миром — это редкость, это или нормальная глупость или большая мудрость.
95
Мудрости Егору недостало, а глупцом он не хотел быть»
.
Таким образом, разрыв между «историей души» и средой, мечтой и обыден-
ностью становится причиной внутренних противоречий и страданий Егора Проку-
дина. В душе он стремится к идеалу, гармонии, но в реальной жизни разрывает все
связи с окружением. Переступивший черту, он отнюдь не безгрешен и, самое глав-
ное, не безгрешен в собственных глазах: свою трагедию, свой грех глубже всех по-
нимает сам Егор, которого отличают максимализм и неприятие компромиссов.
Всех этих странных героев В.М. Шукшина объединяет глубокое чувство
привязанности к родному дому, корням и истокам, замкнутому миру патриар-
хальной деревни. Образ деревни, восходящий к архетипическому смыслу «за-
мкнутое пространство» и производным от него идеям самобытности, преем-
ственности, выполняет у Шукшина две функции. Колоритные картины дере-
венской жизни, изображенные с пронзительной выразительностью, создают не-
обходимый фон для постижения самобытных народных характеров. С другой
стороны, деревня предстает как самостоятельный образ, выражающий нацио-
нально-историческую проблематику. В произведениях Шукшина выражается
«боль и тревога» за судьбы деревни, «крестьянской России, с которой, — как
писал Ф.А. Абрамов, — связаны наши духовные, этические, эстетические цен-
96
ности»
. Сюжетно-смысловую основу многих рассказов, входящих в сборники
«Сельские жители», «Там, вдали», «Земляки», «Характеры», составляет «тема
отрыва» от родных корней, истоков нравственного содержания человеческой
личности, вековых духовных устоев жизни. Поэтому во многих произведениях
95
Обсуждаем «Калину красную»: киноповесть и фильм В. Шукшина / В.М. Шукшин,
Б.М. Рунин, В.И. Баранов [и др.] // Вопросы литературы. 1974. № 7. С. 86.
96
Абрамов Ф.А. По требованию жизни // Вопросы литературы. 1971. № 8. С. 32.
73
Шукшина присутствуют образы деревни, отчего дома даются в оппозиции
к образу города. Часто в произведении отсутствует непосредственное изобра-
жение деревни — деревенский быт, картины семейной жизни воссоздаются
в воспоминаниях героя. Несмотря на определенную автобиографичность этого
момента («Всю жизнь, — писал В.М. Шукшин, — несу родину в душе, люблю
97
ее, она придает мне силы, когда случается горько и трудно»
), противопостав-
ление деревни и города в произведениях писателя имеет символический смысл,
служит выражению не только и не столько социально-нравственной проблема-
тики, связанной с техническим прогрессом и урбанизацией, как это часто утвер-
ждается в критике, а всеобщей идеи всеединства, восходящей к архетипическим
мотивам замкнутого и открытого пространств. Поэтому деревня и город в произ-
ведениях Шукшина предстают как притчевые образы-знаки, лишенные социаль-
ного аналитизма и выражающие однозначные идеи. Деревня как воплощение
добра и гармонии противопоставляется городу, где «свихнулись все», «тревожно
на душе», где обворовывают и обманывают деревенских добряков, которые, по-
пав в город, становятся хуже, чем сами «городские» («Иван жил в городе, и ко-
гда приезжал в отпуск в деревню, смотрел на все свысока, судил обо всем легко
98
и скоро, вообще делал вид, что он теперь стал шибко умным»
).
Деревенских героев В.М. Шукшина в городе постоянно мучает необъяс-
нимая тоска, их с непреодолимой силой тянет в родные края, в отчий дом, к ма-
тери. Возвращение в родные места приносит им величайшую радость. Чудик из
одноименного рассказа, приехав домой, «подпрыгивает и громко поет», герой
рассказа «Рыжий» на родине «вроде поднимается несколько к небесам».
Мотив родины, родного края находит свое воплощение также в символи-
ческих образах бани, огорода, избы, реки, поля, печи и т. д.
Эти традиционные фольклорные образы служат передаче драматизма си-
туации «ухода», раскрывают внутренний мир героев и противоречия эпохи.
С этой точки зрения характерен образ русской печи в рассказе «В профиль
и анфас»: «Всякий раз, когда Иван куда-нибудь уезжал далеко, мать заставляла
его трижды поцеловать печку и сказать: “Матушка печь, как ты меня поила
99
и кормила, так благослови в дорогу дальнюю”»
.
Жизнь одного из героев В.М. Шукшина Алеши («Алеша Бесконвойный»)
состоит из чередования пяти будничных дней в неделю («Когда он был безот-
казный работник») и двух выходных, когда он топил баню и парился («В суб-
97
Шукшин В.М. Милая моя родина // Литературное обозрение. 1975. № 12. С. 99.
98
Шукшин В.М. Внутреннее содержание // Шукшин В.М. Там, вдали. М., 1968. С. 222.
99
Шукшин В.М. Там, вдали. М., 1968. С. 241.
74
боту он топил баню. Все. Больше ничего»). Эти банные дни, когда он много
размышляет, вспоминает, думает, имеют особую метафорическую семантику,
противостоят грубой материальности и серости остальных дней жизни Алеши.
Баня, таким образом, символизирует сокровенный, гармоничный мир народной
духовности, и в этом плане этот образ родствен образу дома.
Во многих произведениях В.М. Шукшина отчий дом противопоставлен
городской квартире, государственным учреждениям, больнице, тюрьме и т.д.
Деревенских людей поражает бесчеловечность, «сознательная... осмысленная
злость» представителей официально-бюрократичного мирка, наносящих людям
нестерпимые душевные раны. Официальной среде, как символу бесчеловечно-
сти и унижения, противопоставляются деревня, отчий дом, патриархальная се-
мья. Жестокая, грубая, лживая, беспощадная атмосфера города унижает героев,
которые, столкнувшись с ужасами этой среды, отчаянно восклицают: «жить же
противно, жить неохота, когда мы такие».
Таким образом, город и деревня, традиционные чудики и современные
обыватели приобретают символический смысл и служат выражению универсаль-
ных идей преемственности прошлого и настоящего, единства индивидуального
и общего, сопряженности времени и пространства. Нарушение одного из этих
принципов приводит к потере национальной самобытности, разрушению органи-
ческих основ бытия народа, разрыву естественных связей между поколениями.
Автора интересуют всеобщие «нравственные начала, на которых строятся
отношения людей в наши дни»
100
, герои, у которых «неладно на душе» и «душа
болит». В.М. Шукшин призывает к человечности, создает обобщенный образ
человека, «характер-притчу», внутренний смысл которого шире и значительнее,
чем его социальное содержание.
В некоторых произведениях В.М. Шукшина идея раскрывается с помо-
щью шаблонных типов и сюжетных ситуаций, присущих фольклорной тради-
ции («Точка зрения», «До третьих петухов», «Энергичные люди»). В повести-
сказке «До третьих петухов» использование устойчивой ситуативной системы
народной сказки позволило автору дать глубокие исторические параллели меж-
ду прошлым и современностью. Через повествовательно-фабульную структуру
рассказа проглядывает авторская ирония, направленная против обюрокрачен-
ной морали, психологических стереотипов обывательского сознания. В произ-
ведении изображены традиционные персонажи русской литературы («господин
пришибленного вида, явно чеховский персонаж», «некий мелкий персонаж
100
Горышин Г.А. Этим летом. Л., 1979. С. 282.
75
вроде гоголевского Акакия Акакиевича», «Онегин и Ленский» и «тяжелый по-
мещик Обломов») и фольклора (Иван-дурак, трехголовый Змей Горыныч, Баба-
Яга, Илья Муромец, Мудрец). В путешествии Ивана-дурака за справкой о том,
что он не дурак, а умный, разрушается традиционное представление об этом ге-
рое, создается сложный образ «ищущего» человека. Путешествие героя ассоци-
ируется с поисками высшей правды, душевного покоя. Шукшин развивает тра-
диции как русской бытовой новеллистической сказки, так и классической лите-
ратурной сказки и сатиры. Авторская ирония направляется против бюрократи-
ческой социальной системы, унижающей и оскорбляющей личность.
В отличие от «До третьих петухов» в повести-сказке «Точка зрения»
фольклоризм проявляется не в жанровой форме, а в образно-стилевой структу-
ре. Произведение начинается с традиционного фольклорного зачина («В неко-
тором царстве, в некотором государстве жили-были два молодых человека —
Пессимист и Оптимист»
101
). Сказочно-притчеобразны внутренний мир, персо-
нажи произведения. В повести с трех ракурсов (глазами Пессимиста, Оптими-
ста, Волшебного человека) изображается сказочное государство, что служит со-
зданию многогранной модели современного общества. Иллюзорность взглядов
трех притчеобразных персонажей снимается присутствием реального представ-
ления автора о жизни. Динамичное взаимодействие разных взглядов на одно
и то же событие (сватовство невесты) создает карнавально-игровую атмосферу,
что усиливает сатирический пафос произведения.
Карнавально-игровой характер мышления проявляется также в повести
«Энергичные люди», которая композиционно состоит из разных игр, в том чис-
ле фольклорного происхождения. Сказочно-игровой момент в повести приоб-
ретает жанрообразующую функциональность, создается присущая фольклор-
ной традиции жанрово-повествовательная форма «баек», «бесед». Развитие
сюжета приводит к тому, что с героев, «противоречащих народной судьбе,
национальному образу жизни», снимаются социальные маски, за которыми ока-
зывается пустота и ничтожность.
Злободневность описываемого в этих произведениях подчеркивается тем,
что речь и мышление героев современны, традиционный, знакомый читателю
персонаж попадает в реальные, нарочито комические ситуации. Так, с помо-
щью традиционных жанровых схем В.М. Шукшиным раскрываются историче-
ски закрепившиеся психологические и социальные стереотипы, выявляются
подлинные черты народного характера.
101
Шукшин В.М. До третьих петухов. М., 1976. С. 468.
76
Вопросы для размышления и обсуждения
1. Содержание и характеристика понятия «деревенская проза».
2. Проблематика и основной вопрос («что с нами происходит?») творче-
ства В.М. Шукшина в контексте общественно-исторических конфликтов эпохи.
3. Мотивы странничества и юродства в русском фольклоре и литературно-поэтической традиции. «Чудики» В.М. Шукшина. Образ Егора Прокудина
(«Калина красная») как выразитель концепции народного характера писателя.
4. Концепция ума-глупости в русской литературе. Глупость как противовес нормативной общественной мудрости.
5. Поиск положительного идеала в народной жизни. Типологические сходства и различия в интерпретации народных характеров в прозе В.М. Шукшина.
6. Жанровое своеобразие и особенности развития лирического рассказа
в русской литературе. «Рассказ-характер», «рассказ-судьба», «рассказ-исповедь»
(по терминологии В.М. Шукшина) как примеры обновления и обогащения жанровых возможностей на этом направлении.
7. Взаимосвязь жанров и родов в современной литературе. Киноповести
«Живет такой парень», «Калина красная», «Позови меня в даль светлую». Литературная сказка и аллегория («Точка зрения», «До третьих петухов»).
8. Сатира, комедия и трагикомедия как формы обличения отрицательных
явлений действительности.
9. Цикличность и полифонизм как основные принципы композиции произведений писателя.
Литература
1. Шукшин, В.М. Вопросы самому себе / В.М. Шукшин. — Москва, 1981.
2. Чернец, Л.В. Литературные жанры (проблемы типологии и поэтики) /
Л.В. Чернец. — Москва, 1982.
3. Апухтина, В.А. Проза В.М. Шукшина / В.А. Апухтина. — Москва, 1986.
4. Карпова, В.М. Талантливая жизнь: Василий Шукшин — прозаик /
В.М. Карпова. — Москва, 1986.
5. Коробов, В.И. Василий Шукшин / В.И. Коробов. — Москва, 1988.
6. Кузнецов, Ф.Ф. Самая кровная связь: Судьбы деревни в современной
прозе / Ф.Ф. Кузнецов. — Москва, 1987.
77
3.2. «...И НЕТ НИЧЕГО НОВОГО ПОД СОЛНЦЕМ» (ПОВЕСТЬ В.И. БЕЛОВА «ПРИВЫЧНОЕ ДЕЛО»)
Перемените взгляд на жизнь, и вы сами
избавите себя от нравственных страданий.
Л.Н. Толстой
Религия — ...единственная надежда в исстрадавшемся мире.
К. Маркс
Я верю в Бога... который являет себя в закономерной
гармонии всего сущего, а не Господа, который занимается
судьбой и поступками конкретных людей.
А. Эйнштейн
Особую группу героев в современной русской прозе составляют персо-
102
нажи, восходящие к архетипическому образу старца-мудреца
и выражающие
идею нескончаемого круговорота времени, извечной повторяемости жизни,
гармонии бытия. В отличие от динамичных двойственных персонажей, трагические поиски которых определяются конфликтом между самоустремленным
личным максимализмом и абсолютными общественными нормами, эти герои
понимают жизнь как фатальную сменяемость событий и характеризуются гармоничностью мироощущения. Время воспринимается этими героями как единый динамичный контекст, в котором прошлое, настоящее и будущее слитны,
неповторимое мгновение и повторяемые циклы истории неотделимы друг от
друга. В синкретическом мировосприятии этих персонажей человек как частица
органического целого полностью включен в природу и не обособлен как от-
103
дельная и неповторимая фигура
102
«Картина народной веры будет неполной, если мы не коснемся православной святости,
к которой, как к своему идеалу, тянулась Русь. Я имею в виду святых подвижников, которых
называли старцами» (Синявский А.Д. Иван-дурак: Очерк русской народной веры. М., 2001. С. 109).
в общинное целое и не обособлен как отдельная личность. Долгое время отсутствовало само
понятие личности, отдельно взятого индивида: «первобытный индивид еще не знает общего
понятия “человек”, человек для него только соплеменник, а индивидуальное “я” не имеет на
ранних стадиях социального развития самодовлеющего значения и ценности, потому что индивид интегрирован в общине не как ее автономный член, а как частица органического целого,
немыслимая отдельно от него» (Кон И.С. Открытие «Я». М., 1978. С. 128). Первобытное сознание, оперирующее обобщенными категориями, носило этноцентричный характер и, следовательно, человек считал себя неотделимым элементом единого этнического целого. Поэтому
в мифологии отсутствует личностная позиция, здесь «лиц нет, есть единая маска слитного целого» (Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1936. С. 75). В мифологии, отчасти
и в эпосе, индивид не представляет себя полноценным вне родной общины, человек, изгнанный из коллектива, теряет свой статус, свое лицо. Почти полная тождественность индивида
и коллектива выражается в языке и в представлениях о времени и пространстве.
103
Как уже было отмечено, в первобытных обществах человек полностью включен
. Безысходной бренности и суетливости жиз-
78
ни противопоставляется вечный мир духовного бытия человека. Эта абсолютная и извечная естественная среда, где время почти не движется, не подвержена
разрушительному воздействию общества, и поэтому герой погружается в гармоничный мир вечных нравственных категорий, находит успокоение, переосмысливает свое социальное бытие.
Эти герои часто выступают в роли носителя спасительной идеи примире-
ния, всеединства. В отличие от двойственных «пороговых» типов, одержимых
стремлением найти ответ на какой-либо безответный вопрос жизни, героев-
спасителей характеризует желание довести до всех заведомо известный им «от-
вет», идеи единства, братства, любви к ближнему. Поэтому эти герои преимуще-
ственно утверждающие, а не ищущие. Они, одержимые спасительной сверхиде-
ей, необычны и необыкновенны, отличаются всепоглощающей устремленностью
к высшему идеалу-абсолюту. Герои-спасители не отступают ни перед чем, стра-
дают и часто погибают за свою идею. Погибель их предопределяется тем, что
они нравственно-социальное зло видят не вне себя, а в себе, вернее, в едином
общечеловеческом организме. Все люди — наркоманы и браконьеры для Авдия
Каллистратова («Плаха» Ч.Т. Айтматова), немцы и русские для Княжко («Берег»
Ю.В. Бондарева), весь род людской для Ивана Африкановича («Привычное де-
ло» В.И. Белова) и Якушкина («Предтеча» В.С. Маканина) составляют единое
целое. И наказание зла — это внутренняя самоказнь, самоубиение, самоотрица-
ние. Герои-спасители объемлют все, принимают кару за грехи ближних на себя,
и этим освобождают человечество от божеского наказания, истребления.
Таким образом, в судьбе этих героев в единое целое объединяются начало
и конец эволюционных процессов, раскрывается всеобщий смысл коллизий со-
временности. Изображение житейской мудрости и душевной гармонии героев-
спасителей позволяет писателям актуализировать вечный вопрос русской лите-
ратуры о спасении мира, идею библейского постоянства бытия.
Идея извечной жизненной неновизны, фаталистической предопределен-
ности и повторяемости человеческих судеб воплощается во многих традицион-
ных персонажах, наиболее универсальными из некоторых являются образы
мудрецов, спасителей, пророков и т.д.
К универсальному образу мудреца, осознающего жизненную необходи-
мость подчинения стихии природы, можно отнести главного героя повести
В.И. Белова «Привычное дело» Ивана Африкановича. Иван Африканович, харак-
теризующийся особой философией жизни, во всем происходящем находит опре-
деленную фаталистическую логику, некий сокровенный смысл. Жизнь для него со
всеми ее тяготами и радостями является единым движением, в котором все непо-
79
стижимым образом предопределено, взаимообусловлено и взаимосвязано. В ми-
ровосприятии Ивана Африкановича время движется по кругу и циклически по-
вторяется. Настоящее есть воспроизведение прошлого, будущее — настоящего
104
Такая философия жизни придает герою внутреннюю устойчивость и силу. Для не-
го в жизни нет неожиданностей и невосполнимых катастроф, все в целом объяс-
нимо и разрешимо. Таким образом, в его мироощущении снимается конфликт
105
между прошлым и будущим, судьбой и историей, мигом и вечностью
.
Оппозитивное единство повторяемого и неповторяемого символически
выражено уже в имени-отчестве образа. Если именем героя создается ассоциа-
тивное ощущение родной русской обыденности, обыкновенности, повторяемо-
сти, то его отчество подчеркивает необыкновенность характера, его индивиду-
альную, далекую — «африканскую» — неповторимость.
Иван Африканович — фигура чрезвычайно сложная и многозначная.
С одной стороны, ему открылась высшая правда жизни — он осознает и прием-
лет вечную повторяемость и постоянство мировых законов, бренность тела,
.
вечность духа. Однако, как многократно отмечалось в критике, такое мировос-
приятие не является фатальным и скептическим. В философии Ивана Африка-
новича понимание человеческой жизни как тлена («И вдруг Иван Африканович
удивился, сел прямо на мох. Его как-то поразила простая, никогда не прихо-
дившая в голову мысль: вот, родился для чего-то он, Иван Африканович, а ведь
до этого-то его тоже не было... И лес был, и мох, а его не было, ни разу не было,
никогда совсем не было, так не все ли равно, ежели и опять не будет? В ту сто-
рону его никогда не было и в эту сторону никогда не будет. И в ту сторону пу-
сто и в эту. И ни туда ни сюда нету конца-края... А ежели так, ежели ни в ту, ни
в другую сторону ничего, так пошто родиться-то было?») сочетается с востор-
женным любованием красотой природы, ясным осознанием неповторимости
каждого мига истории, ценности человеческой жизни («А вот умерла Катерина,
104
Однако с развитием общественного сознания формируется личностное начало.
В эпический период человек обособляется от среды, и, таким образом, возникает трагический
конфликт между личным максимализмом и общественными нормами. Трагизм этого конфликта, по мнению Гегеля, заключается в том, что чувство личной свободы и общественная норма
как две стороны распавшегося мифологического абсолюта образуют единство противоположностей. Поэтому, с одной стороны, «обе противоположности», взятые в отдельности, оправданы, с другой — в той мере, в какой каждая сторона, добиваясь цели, наносит ущерб другой,
оказывается одновременно и «виновной». Эта «всеобщая» (Ф.В. Шеллинг) или «равная»
(Г. Гегель) вина становится источником мучительных внутренних катаклизмов и завершается
гибелью героя, так как конфликт между индивидуальным максимализмом и общественным
абсолютом, считает Г. Гегель, неразрешим.
Стросс К. Структурная антропология. М., 1985. С.186).
105
«Миф объясняет в равной мере как прошлое, так и настоящее и будущее» (Леви-
80