Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская проза второй половины ХХ века. Вопросы мифопоэтики. Учебное пособие.pdf
Вопросы для размышления и обсуждения
1. Руссоизм и натурфилософия в русской поэтической культуре. Идеи
В.И. Вернадского и К.Э. Циолковского. Понятие экологии культуры (Д.С. Лихачев).
2. Согласны ли вы с известной фразой — «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник» (Слова Базарова из романа «Отцы и дети»
И.С. Тургенева)?
3. Чувство природы в русской социально-философской прозе 1970–1980-х гг.
Анализ взаимоотношений человека и природы в контексте экологических проблем и социальных конфликтов современности.
4. Образ природы в творчестве В.П. Астафьева. Особенности использования изобразительно-выразительных средств в изображении пейзажа.
5. Автобиографизм произведений В.П. Астафьева. Жанровое своеобразие
повествования в рассказах «Царь-рыба» и повести «Пастух и пастушка».
6. Новаторское отношение В.П. Астафьева к проблеме войны и мира в «Пастухе и пастушке». Война как трагедия народа и личности, ее античеловеческая
сущность. Соотношение авторского начала и жанровой логики в произведении.
Литература
1. Янковский, Н.Н. Виктор Астафьев. Очерк творчества / Н.Н. Янковский. — Москва, 1982.
2. Курбатов, В.Я. Миг и вечность: Размышления о творчестве В. Астафьева / В.Я. Курбатов. — Красноярск, 1983.
3. Ланщиков, А.П. Виктор Астафьев / А.П. Ланщиков. — Москва, 1992.
4. Лапченко, А.Ф. Человек и земля в русской социально-философской
прозе 70-х годов (В. Распутин, В. Астафьев, С. Залыгин) / А.Ф. Лапченко. —
Ленинград, 1985.
5. Македонов, А.В. Литература великого подвига / А.В. Македонов. —
Москва, 1986.
6. Афанасьев, А.Н. Поэтические воззрения славян на природу : в 3 томах.
Т. 1–3 / А.Н. Афанасьев. — Москва, 1969.
7. Галанов, Б.Е. Живопись словом. Портрет. Пейзаж. Вещь / Б.Е. Галанов. — Москва, 1974.
8. Эпштейн, М.Н. Система пейзажных образов в русской поэзии /
М.Н. Эпштейн. — Москва, 1990.
91
3.4. «ДРУГАЯ ЖИЗНЬ И ДРУГИЕ ЛЮДИ»
(ЧЕЛОВЕК И ИСТОРИЯ В ПОВЕСТЯХ В.Г. РАСПУТИНА)
...жизнь, взятая в чистом виде, именно как только жизнь,
а не что-нибудь другое, есть бурлящая и клокочущая бессмыслица,
апофеоз безумия. Ведь в континууме каждая его точка исчезает
в тот самый момент, в который она появляется. Не хаос ли это
неизвестно чего? Конечно, жизнь не есть всегда только жизнь,
а она всегда есть еще и жизнь чего-то. От этого «чего-то» она
и получает свое осмысление, уже перестает быть слепым порывом.
А.Ф. Лосев
Дискуссии о характерах главных героев повести В.Г. Распутина «Живи
и помни» свидетельствуют о неоднозначности этих персонажей, о специфичности отношения писателя к традиционным для русской литературы темам войны
и мира, человека и истории. Однако содержание произведения в целом и главных
героев в частности рассматривались в критике в социально-идеологическом
плане, и споры вокруг этих персонажей сводились лишь к определению меры вины и глубины греха, отступившегося от общих моральных принципов Гуськова.
Отметим, что обращение русских писателей к теме войны приобретает особую мировоззренческую актуальность и смысловую многогранность, начиная
с 1820–1830-х гг. с началом Кавказской войны: «Кавказская война привлекает
русских писателей более двух веков. Это тема, эволюционирующая в соответствии с этапами развития русской литературы, вместе с тем, порождающая стабильные сюжеты и образы, вместе со своей литературной значимостью, переплелась со многими другими вопросами — историческими, философскими, идеологическими, политическими, эстетическими факторами, отражая общественную
мысль, сама по себе оказывала влияние на нее и продолжает оказывать»
118
.
Отсутствие более или менее общепринятого мнения о произведении показывает, что художественный смысл повести гораздо сложнее и глубже, чем
внешняя социально-нравственная проблематика текста. Трагедия Гуськова, дезертира-отступника, имеет концептуальный характер, связанный со скрытым
универсальным смыслом данного образа. Дело в том, что Гуськова, лишенного
всяких естественных связей с окружением, отчужденного от среды, повторяемого цикла жизни, можно рассматривать в виде гипертрофированного выражения
мотива неповторимости, восходящего к архетипической смысловой оппозиции
«неповторимость и повторяемость», а также производным от нее мифологемам
«судьба — смерть», «единичное — множественное», «я — не я», «единство —
расчлененность», «община — космос», «индивид — коллектив» и т.п.
118
Алиева Т. Кавказская война в русской литературе. Баку : Изд-во Ун-та Хазар 2019. С. 99.
92
В характере и судьбе Гуськова все не так, как у всех, многое в его жизни
перевернуто наоборот. После дезертирства «перевернутость» его судьбы усиливается («Все у них теперь шиворот-навыворот: сроду человеку легче было возвращаться по своим следам, чем идти вперед, а у них нет. Попробуй Андрей возвернуться туда, откуда он скосил свою жизнь...»
119
). Таким образом, Гуськов —
отторженная, обособленная единица, но отнюдь не часть целого, не элемент какой-либо системы. Он есть предельно усиленное, патологическое, полностью
самоустремленное и замкнутое выражение идеи неповторимости, что намечается уже в деталях прошлого героя и подтверждается его сегодняшними эгоистическими поступками. Почти во всех фрагментах сюжета Гуськов — особая, исключительная фигура, которая через весь текст повести «проходит один: один
сын у родителей, один сплавляет горючее на плотах, один учится на курсах
счетоводов в городе... не со всеми вместе, а один Гуськов отправился на войну,
120
сам распорядился собой и вернулся с войны»
. Так намечается тема отчуж-
денности Гуськова, его исключительной ориентированности на себя.
Этот мотив усиливается психологическими деталями, в частности, экспрессивной и пластичной манерой изображения внешности, гиперболизацией
качеств персонажа, описанием выразительных жестов и движений.
Главный герой повести Гуськов не только морально, но и физически
утрачивает признаки человеческого, маниакальная самоустремленность приводит к полной негативной метаморфозе личности. С духовным разложением героя вырождаются и его внешние человеческие качества. Психологически мотивированные детали, выдающие звериное в образе Гуськова («большая черная
фигура», «хриплый, ржавый» голос, «сильные, жесткие» руки), раскрывают
в нем внеситуативный, всеобщий смысл — человек, осознавший себя лишь исключительным явлением, враждебный общему, множеству себе подобных,
разъединенный с людьми, утрачивает и свою индивидуальную ценность, все
человеческое. Отчужденность от целого приводит к уничтожению части. Разъединенность с людьми приводит к духовному распаду. Осознав, что «я теперь
от людей чужая», «одна, совсем одна», «придется... жить наособь, под секретом» (С. 242, 247, 267), погибает Настена — жена Гуськова.
Трагическая обреченность героя, таким образом, обусловлена полным разрывом между обособленным, замкнутым в своей «неповторимости» индивидом
и всеобщим, повторяемым. Гипертрофированное чувство неповторимости, полный разрыв с окружающим миром, с общей памятью приводят к тому, что Гусь-
119
Распутин В.Г. Повести. М., 1976. С. 370 (далее указываются страницы по этому
изданию).
дов. Л., 1985. С. 26.
120
Лапченко А.Ф. Человек и земля в русской социально-философской прозе 70-х го-
93
ков выпадает не только из извечно повторяющегося цикла времени, но и из родной пространственной сферы, социокультурного топоса. Перед читателями со
страниц повести предстает звериный, неплодотворный тип, образ жизни которого приводит к гибели ждавшего ребенка жены Гуськова. Сам герой до конца
остается «неузнанным». Таким образом, Гуськов как символ мужского начала
атрофируется, лишается своей главной функции — функции дарителя. Поэтому
он, потерявший прошлое, не имеющий будущего, навечно лишается жены, семьи, которые отнимает широкая, могучая Ангара — символ времени, истории.
Гуськов как выразитель единичного полностью оторван от общества
и духовно мертв. У него нет прошлого и нет настоящего. Смерть Настены и ребенка лишает его и будущего. Круг замыкается, тема исчерпывается. Человек,
потерявший свои связи с обществом, историей, временем, лишается общественного статуса, лица и, таким образом, своего будущего, продолжения и повторения. Смерть Настены и ребенка является именно таким сильнейшим наказанием для Гуськова.
В произведении нравственно-этическая проблематика (мотив памяти,
долга, ответственности и т.д.) дополняется универсальной идеей гармонии части и целого, единичного и множественного, неповторимого и повторяемого.
В нескончаемом круговороте, повторяемости жизни гипертрофированное чувство собственной исключительности ведет к отторжению героя от реальной
жизни, истории. Гуськов не столько из боязни, страха за свою жизнь совершает
отступничество, сколько из-за обиды на жизнь, в которой все совершалось против и помимо его воли. Судьбу его сворачивает в тупик не «звериный страх»
и простой эгоизм, а трагический конфликт между его собственной правдой
и общей правдой жизни, неприятие героем жизненной необходимости подчинения общему, страх перед исчезновением в массе.
Лишь с началом войны Гуськов осознает, что он почти ничего не оставил
в памяти людей, всегда был одинок, и теперь он может исчезнуть навсегда —
не только физически, но и духовно: «чем больше он смотрел, тем яснее и непоправимей замечал, как спокойно и безразлично к нему течет Ангара, как равнодушно, не замечая его, скользят мимо берега, на которых он провел все свои
годы, — скользят, уходят к другой жизни и другим людям, к тому, что придет
ему на смену. Его обидело: что же так скоро? Не успел уехать, оторваться,
а уже позабыто, похоронено все, чем он был и чем собирался стать...» (С. 214).
И Гуськов дезертирует не только и не столько потому, что он боится ехать
на фронт («Он боялся ехать на фронт, но больше этой боязни была обида и злость
на все то, что возвращало его обратно на войну, не дав побывать дома» — С. 217),
а потому, что хочет донести родным и близким открывшуюся ему после ранения
перед лицом смерти правду: «Вернется и заживут они, — знал бы кто, как они за-
94
живут! После войны наступит другой свет и другой мир для всех, для всех, а для
них особенно. Ничего они до войны не понимали, жили, не ценя, не любя друг
друга, — разве так можно?!» (С. 216).
У Гуськова не было прошлого, потому что он был один, ему открылся
смысл настоящего, но он опять один, и он хочет передать свою правду Настене,
чтобы жить в будущем, в ее памяти. Встреча с родными ему необходима, необходима для него и для Настены, необходима для того, чтобы после войны было
«к кому возвращаться», а то «не живать ему на свете. Уложать в первом же бою»
(С. 217). Гуськов хочет связать себя с чужой памятью, в первую очередь, с памятью Настены. Но он не понимает, что для этого недостаточно признания и памяти лишь Настены, что существует не только их, его с Настеной, берег, но и берега других, и, что самое главное, поток жизни, вечное течение Ангары. И одновременно быть на берегу и в потоке Ангары невозможно. Именно в этой метафоре раскрывается смысл трагедии Гуськова. Он — человек, который находится
только на своем «берегу», и его ничто не связывает с Ангарой — символом жизни. Поэтому Гуськов обрекается на трагическое отчужденное существование
и духовное омертвение
121
. Он не приемлет сменяемости, извечной жизненной
повторяемости, бренности. Потому утопилась в Ангаре Настена, а не Гуськов.
Таким образом, Гуськов, выжив физически, что было для него несущественно,
погибает духовно. Смерть Настены — это ее символическое возвращение в родное лоно, к всеобщей природной стихии, Ангаре, народной памяти, а не только
наказание Гуськова. Это — наказание и спасение одновременно — искупление
через физическую погибель, воссоединение с памятью людской. Так, в финале
повести торжествует вечная истина — единичное возвращается к множественности и этим утверждается универсальная идея всеединства, «всемирной отзывчивости» русской души, идея ответственности человека перед народом и обществом, раскрывается национальная философия «войны и мира»
121
В русской народной вере «коренное извращение природно-благого миропорядка»
связано с грехом человека: «Так жестоко оборачивается материнство земли для согрешившего человека. Сырое материнское лоно становится сырой могилой, родные стихии — червями
разложения» (Федотов Г.П. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам).
М., 1991. С. 83).
ная нам война, может быть самая страшная из всех бывших войн, есть во всяком случае
страдальческое испытание для современного человечества, развращенного буржуазным благополучием и покоем, поверившего в возможность мирной внешней жизни при внутреннем
раздоре. Ценность чести, национальной и личной, выше благополучия и покойного удовлетворения. Достижения жизни исторической, решения мировых задач выше достижений жизни замкнуто-эгоистической, личной и семейной. Без такого сознания не может быть закала
народного характера. Если в народе побеждают интересы покойно-удовлетворенной жизни
современного поколения, то такой народ не может уже иметь истории, не в силах выполнить
никакой миссии в мире» (Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1990. С. 161).
122
«Война может быть принята лишь страдальчески и трагически. Но это ниспослан-
122
.
95
Проблеме единства и преемственности человеческой памяти, сохранения
неповторимых особенностей национального характера и народных традиций
в условиях переходного периода истории, смены исторических эпох посвящены
повести В.Г. Распутина «Последний срок» и «Прощание с Матерой». В этих
произведениях данная тема раскрывается прежде всего с этико-культурологической точки зрения. Поэтому писателя интересуют не столько причины и возможные последствия глобальных исторических трансформаций общества, сколько
сам процесс перемен и позиция людей, понявших необратимость потери.
В «Последнем сроке» старый крестьянский мир представляют Анна и Дарья. Однако в современном мире сами они и в целом их привычный уклад жизни никому не нужны. Автор раскрывает неестественность и жестокость суетливого прощания современности с прошлым, ограниченность шаблонного мышления. Крестьянский, полуязычески-христианский мир этих старух хранит в себе вековые духовные ценности народа. Поэтому торопливая смена образа жизни может привести к потере тысячелетних культурных ценностей, этических
первооснов народного характера. Главный вывод автора заключается в том, что
необходим синтез традиции и современности, человек должен сохранить в себе
те качества, которые вечны, внеисторичны. Поэтому в произведении отсутствуют какие-либо сравнения эпох, оценки исторического процесса. Главное
для автора — это сама ситуация перелома, смены эпох и поведение личности
в этой ситуации. Следует отметить, что этот вопрос — один из центральных
в русской «деревенской прозе», отличающейся особым интересом к переломным периодам истории и «пороговым» персонажам.
Оригинальное толкование этого конфликта дано в известной повести
В.Г. Распутина «Прощание с Матерой». Об этом произведении существует достаточно много критических работ, в которых трагические сюжетные коллизии
(затопление острова — символа традиционного быта, уклада жизни и ценностей) объясняются в первую очередь социальными причинами. Порой даже
утверждается «закономерность» в век НТР такого явления, как затопление деревень с целью развития индустрии, а смысл произведения усматривается
в том, что автор якобы требует от своих героев и читателей лишь умеренного,
человечного, неторопливого свершения таких актов, уважительного прощания
с прошлым. При таком социологическом подходе упускаются из виду универсальные смыслы, содержащиеся в тексте. Введение произведения в общекультурный, в первую очередь библейский, контекст позволяет раскрыть другой —
архетипический пласт содержания текста. Дело в том, что остров Матера является не только и не столько символом деревни вообще или же прошлого. Это —
поверхностный, предметный уровень содержания текста. Глубинный смысл
96
этого образа состоит в другом. Сюжет произведения метафорически отображает традиционную мифо-религиозную фабулу о конце света: Матера воплощает
всю землю, цивилизацию, а затопление — всемирную трагическую катастрофу,
вызванную не внешними причинами, а самими людьми.
Мифологизация для В.Г. Распутина, конечно, не самоцель. Параллелизация древней вселенской катастрофы и драмы современной русской деревни
направлена на раскрытие сопряженности прошлого и настоящего, единства человеческой истории, духовности. С этой целью использован образ воды (потопа,
наводнения). Вода как одна из первостихий выполняет в мифе две функции:
а) вода как лоно возникновения, источник и стихия рождения жизни; б) вода как
грозная космическая сила, обмывающая грехи и воскрешающая, благоденствующая землю. Эти мотивы встречаются почти во всех культурных традициях.
Напомним библейское сказание о всемирной катастрофе, содержащееся в Книге
пророка Иезекииля (рассказ о разгроме Иудейского государства и Вавилонского
пленения евреев). По божественному откровению, сошедшему на Иезекииля,
трагические катаклизмы вызваны самими людьми, их неповиновением, отступлением от веры, ослушанием заветов. Вселенская катастрофа ниспослана в виде
наказания за грехи, дерзость и гордыню людскую. Однако водные потоки эти,
всепоглощающий потоп не убивают, а воскрешают, возрождают, даруют новую
жизнь: «И всякое живое существо, пресмыкающееся там, где войдут две струи,
будет живо; и рыбы будет весьма много, потому что войдет туда эта вода, и воды
в море сделаются здоровыми, и куда войдет этот поток, все будет живо там...»
(Иез 47:9–10). Эта же мысль дается в Откровении Иоанна Богослова: «И увидел
я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали,
и моря уже нет» (Откр 21:1). Распутина интересует не столько этот результат,
сколько причины и процесс этого своеобразного мифического «умирания-воскресения». Поэтому текст глубоко печален и трагичен, ситуация безысходна.
Трагедия заключается не просто в самом акте затопления, разрушения «дома»,
а во всеобщем ослеплении и непонимании. Люди могли бы спастись страданием
и состраданием к мукам близких своих, но мало кто испытывает такие чувства.
На пути к «лучшей, светлой жизни» обитателей обреченного острова сопровождает привычное праздничное настроение. Люди ослеплены (всеобщая ослепленность подчеркивается символическим мотивом тумана, окутывающего покинувших остров последних его жителей), нет спасителя, который самопожертвованием, искуплением греха открыл бы путь к возрождению, к новой жизни.
В «Пожаре» В.Г. Распутина единая и целостная картина жизни моделируется путем динамического взаимодействия эпического и романического стихий.
В эпическом ракурсе изображено все более нарастающее противостояние между
человеком и природой, традиционными ценностями и современным прагматиче-
97
ским мышлением. Эпичность изображенной в повести ситуации усиливается
тем, что обостряющиеся противоречия между человеком и природой предстают
в виде неудержимого движения неподвластной людям разрушительной стихии.
Изначальные связи, соединяющие человека и природу, невозвратимо разрушаются, от чего страдает природа и сам человек. Перед неудержимо надвигающимися катаклизмами природы человек испытывает трагическое смятение и душевную тревогу. Так, эпическая струя в повести постепенно переходит в романическую — тотальный эпический конфликт человека и природы проецируется
вовнутрь личности. Проводятся параллели между уничтожением природы и разрушением человеческой души. Два мира — природный и социальный — предстают, таким образом, как антагонисты, враждебные, непроницаемые и самодостаточные начала. В «беспорядочном круговороте» жизни главный герой повести Иван Петрович лишается главного — цельного взгляда на мир, в его мироощущении проявляются хаотичность, аритмичность общественных отношений.
И здесь, как и в предыдущих произведениях, автора интересуют не причинно-следственные механизмы развития современного общества, не острые
экологические проблемы (скажем, проблема разумного, целесообразного, оптимального использования природы). Главное для писателя — это привлечение
внимания к самой ситуации всеобщей социально-духовной деградации, разрушительным общественно-эмоциональным стихиям, которым подвержен человек. Таким образом, в «Пожаре» создается статичная модель современного общества, соотнесенная с вечными категориями добра и зла.
В соответствии с двуплановостью повествования, образующегося из единства эпического и романического начал, в произведении и персонажи группируются по двум полярным полюсам: с одной стороны, главный герой, ощущающий
свое родство и единство с обществом и природой, с другой — персонажи, растерявшие чувство слитности с коллективом, отчужденные от среды.
Так, в сюжетах об апокалиптическом конце В.Г. Распутина интересует не
столько сама по себе ситуация трагической развязки, предпосылки и последствия всеобщего падения, социального разлада, а доля личности в общем зле,
душа грешника и момент расплаты.
Вопросы для размышления и обсуждения
1. Сочетание национального и общечеловеческого, социального и фило-
софского в творчестве В.Г. Распутина.
2. Произведения писателя в контексте проблем памяти и беспамятства,
природы и технического прогресса.
98
3. Философско-эстетическое истолкование темы памяти в повестях «Жи-
ви и помни», «Последний срок», «Прощание с Матерой».
4. Субъективное и общественное бытие человека. Метаморфозы бытий-
ных состояний героев. Тема преступления и наказания в русской литературе.
5. Тема личной ответственности за исторические судьбы народа.
6. Трагизм конфликта и особенности его сюжетного воплощения. Выра-
жение нравственно-этического идеала народа.
7. Использование писателем народных поэтических тропов и библейской
символики.
8. Прокомментируйте следующее высказывание Л.Н. Толстого «Зло толь-
ко внутри нас, то есть там, откуда его можно вынуть».
Литература
1. Семенова, С.Г. Валентин Распутин / С.Г. Семенова. — Москва, 1987.
2. Котенко, Н.Н. Валентин Распутин. Очерк творчества / Н.Н. Котен-
ко. — Москва, 1988.
3. Панкеев, И.А. Валентин Распутин: По страницам произведений /
И.А. Панкеев. — Москва, 1990.
4. Лапченко, А.Ф. Человек и земля в русской социально-философской
прозе 70-х годов (В. Распутин, В. Астафьев, С. Залыгин) / А.Ф. Лапченко. —
Ленинград, 1985.
5. Алиева, Т. Кавказская война в русской литературе / Т. Алиева. — Баку, 2019.
99
3.5. ДОМ НА ПЕСКЕ (ОБРАЗ ДОМА
В ПРОЗЕ Ю.В. ТРИФОНОВА И Ф.А. АБРАМОВА)
...Русскому скитальцу необходимо именно всемирное
счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится.
Ф.М. Достоевский
Так любить, как русская душа...
Нет, так любить никто не может!
Н.В. Гоголь
Я называю истинным или положительным всеедин-
ством такое, в каком единое существует не на счет всех
или в ущерб им, а в пользу всех. Ложное, отрицательное
единство подавляет или поглощает входящие в него эле-
менты и само оказывается, таким образом, пустотою...
В.С. Соловьев
Дом как средоточие культуры, символ замкнутого пространства, упорядо-
ченности, стабильности во многих традиционных культурах являл собой глобаль-
ный «образ вселенной»; метафорическое тождество дома и космоса — дом как
мир, мир как дом — определял систему традиционного мировосприятия и семан-
123
тику универсальных сюжетов
поставляется всему остальному, “чужому” и обычно враждебному миру»
. В славянских поверьях дом «постоянно противо-
124
.
В русской прозе широко распространились эти традиционные модели мира, генетически связанные с мифологическим символом мирового древа и производным от него образом дома. Хронотоп произведений многих русских писателей второй половины ХХ в. восходит к древним представлениям о пространственном облике мироздания и моделирует структуру всего общества. Сюжетные коллизии этих текстов усиливаются с помощью противопоставления дома
и улицы, различных этажей и квартир дома, частей двора, города и деревни и т.д.
123
Известно, что славянские постройки и представления о жилище прошли длительный
исторический путь развития (см.: Жилище и хозяйственные постройки // Нидерле Л. Славянские древности. М., 2001. С. 274–297; Дом в системе языческого представления // Рыбаков Б.А.
Язычество древней Руси. М., 1988. С. 460–517; Байбурин А.К. Жилище в образах и представлениях восточных славян. Л., 1983).
В русском фольклоре дом составляет смысловую пару с образом дороги: «дом — это оборотная сторона и локализованный полюс дороги, к которому тяготеет сказка согласно закономерности: чем дальше путь, тем дороже и благословеннее дом» (Синявский А.Д. Ивандурак: Очерк русской народной веры. М., 2001. С. 109).
124
Шапарова Н.С. Краткая энциклопедия славянской мифологии. М., 2001. С. 232.
100