Внутрижанровая типология определяется характером преобладающей в жанровой структуре семантики: традиционной модельно-языковой либо отображаемой объективно-предметной («жизненной»). В эпосе, сказании, эпо­пее, драме доминирует объективная семантика, т.е. содержание отображаемой среды. В притче, сказке, аллегории, басне же преобладает языковая семантика, т.е. смысл традиционной поэтической модели мира. В современных романиче­ских жанрах традиционная эпическая структура разрушается, жанровая семан­тика определяется отношением субъекта.

Актуализация этих традиционных особенностей в современной литерату­ре обусловлена тенденцией современного художественного мышления к синте­тичности, философичности, концептуальности.

текст канонические фольклорные жанры приобретают смысловую непредсказу­емость, признаки «нулевой» функциональности, «семантического пятна», поз­воляющие придать этим текстам совершенно разные содержательные аспекты. Благодаря этому современные канонические жанры не поддаются рассудочно­однозначному истолкованию, характеризуются смысловой множественностью, выявляющейся в процессе взаимодействия авторского и читательского созна­ний. Однако, в отличие от принципиального, «существенного разноречия» (М.М. Бахтин), характерного для неканонических жанров, все множество смыс­лов в современных канонических текстах довлеет единому и общему жанрово­му сознанию. Сосуществование же нескольких неслиянных сознаний (автор­ского, персонажного, предполагаемого читательского) не носит диалогического характера — в современных канонических жанрах текстовые сознания, точки зрения обычно непроницаемы друг для друга, и их противоречие не диалогич­но-смысловое, а позиционно-композиционное, «стоячее» (М.Ю. Лучников).

Современное синкретическое жанровое мышление воспринимает мир как духовную категорию, ценность. Происходит одухотворение, очеловечивание изображаемого. Такая диффузность мышления, единство познания и оценки воспринимаемых явлений пронизывают всю поэтику текста.

экспрессивным выражением духовно-эмоционального отношения автора и зву­чит как обращение экзальтированного рапсода-шамана к своим слушателям. Го­лоса героев здесь изолированы друг от друга и взаимопроникаемы, индивиду­альные речи персонажей воспринимаются и передаются автором в единой про­зопоэтической стихии. Общим началом является голос автора, который синтези­рует изолированные потоки речи героев, выражает общие оценочные и комму­никативные отношения.

. Это значит, что притча не знает истории в пол­ном смысле этого слова как качественного роста, эволюции. Она характеризуется наличием некоторого вечного контекста и поэтому здесь отсутствует развитие сю­жетного движения. Притча как дидактико-аллегорический жанр порой восприни­мается лишь как символическое сравнение, раскрывающее некий глубинный смысл, традиционную религиозную или моральную «премудрость». Благодаря этим качествам притча предстает наиболее емким, экономным и содержательным жанром, исключающим описательность и натурализм, ориентированным на веч­ные моральные категории, этические первоосновы человеческого существования.

Парабола как символическая притча, отличающаяся незавершенной смысловой многоплановостью, в той или иной форме встречается в текстах В.Ф. Тендрякова, Ю.В. Буйды, В.А. Пьецух, Л.С. Петрушевской, Вик.В. Еро­феева и др.

Таким образом, основные формы притчеобразных жанров в современной художественной прозе — миф, притча, парабола, аллегория, сказка, легенда, пре­дание — обогащают литературный процесс последних десятилетий универсаль­ными идеями, позволяют рассмотреть проблемы наших дней в контексте народ­ной духовности, представляют емкую художественную модель для познания и оценки противоречивых и сложных явлений жизни в контексте вечных проблем.

са проявляются в следующих жанровых формах:

а) историко-героический эпос;

б) социально-философский эпос;

в) любовно-романический эпос.

Традиции национального историко-героического эпоса широко пред­ставлены в прозе таких писателей, как Ю.С. Рытхэу, Г.Г. Ходжер, Н.С. Дун­кай, В.Н. Ледков и др. Усиление интереса к историко-героическому эпосу свя­зано с развитием самосознания народов, активными поисками объективной исторической правды, необходимостью выявления роли личности в социаль­ном прогрессе и т.д. и т.п.

В критике давно уже утвердилось мнение о генетической связи героев В.М. Шукшина с традиционными фольклорными персонажами. Однако многие аспекты функционирования фольклорных элементов в поэтике произведений писателя до сих пор еще полностью не раскрыты. Писавшими о творчестве Шукшина слишком мало сделано для изучения мифопоэтической символики его «странных» героев. В имеющихся работах логика поведения этих персона­жей рассматривается в ее соотнесенности с карнавальным мироощущением, с традициями социально-бытовых сказок, с особенностями национально-само­бытной психологии и т. д. Существенная смысловая роль в структуре персона­жа мифопоэтических пластов, в первую очередь архетипа лиминальности, пе­реходного состояния, почти не затронута.

Герои рассказов В.М. Шукшина, как правило, являются не полнокровны­ми характерами, а мифологизированными образами-идеями, т.е. предельно ла­коничными типами, сосредоточенными на определенном одном переживании­мысли и ограниченными в своих действиях рамками кратковременных собы­тийных эпизодов.

жается изначально заложенная в герое смысловая потенция, «некая общая, —

как говорил Шукшин, — для современности нравственная черта», вследствие че-

Конечно, герои В.М. Шукшина во многом обусловлены конкретными ре-

социальной детерминации персонажей. Герои Шукшина как самоценные типы-

идеи находятся в специфических отношениях с внешней средой.

Эти персонажи — «чудики» и «антигерои» — имеют свою внутреннюю

логику, «историю души», которая не соответствует, а наоборот, противостоит