Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская проза второй половины ХХ века. Вопросы мифопоэтики. Учебное пособие.pdf
Актуализация эсхатологических мотивов ориентирует героев к вечным
духовным ценностям, к идеальному душевному состоянию, которое может дать
человеку ощущение непрерывности и постоянства своего бытия. Путь к спасе-
нию человечества и бессмертию видится героями через достижение таких вы-
соких и благородных качеств во внешней и внутренней жизни человека, кото-
рые сделали бы его существование непрерывным и вечным.
Представления о духовном бессмертии, вечной жизни восходят, конечно,
к религиозно-философской традиции. Известно, что идея о достижении духовно-
го бессмертия путем слияния с богом занимает значительное место в Библии (по
указанию специалистов, выражение «вечная жизнь» встречается в Евангелии от
Иоанна примерно семнадцать раз, в посланиях Иоанна — шесть раз). Например:
«Сия же есть жизнь вечная, да знают тебя, единого истинного бога, и посланного
тобою Иисуса Христа» (Ин 17:3). Идея эта подтверждается и в Евангелии от
Матвея: «Если кто хочет идти за мною, отвергнись себя, и возьми крест свой,
и следуй за мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто поте-
ряет душу свою ради меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приоб-
159
ретет весь мир, а душе своей навредит?» (Мф 16:24–26)
.
В произведениях многих русских писателей ХХ в. в соответствии с рели-
гиозно-мифологическими представлениями бессмертие трактуется как жизнь ду-
160
ховная, как непрерывность вечных качеств человеческой души и мышления
.
Традиционный конфликт жизни и смерти в произведениях современных
писателей часто раскрывается через противостояние между определенным Эго
(замкнутым, частным, преходящим) и неким Всем (открытым, естественным,
вечным). В обстановке циничного торжества Эго, праздной демонстрации
«умения жить» происходит подмена изначальных понятий — жизни и смерти.
Реальная жизнь Эго предстает как враждебное духу, небогоугодное, греховное
и бесплодное существование. Социальная среда, общество, таким образом, вос-
принимаются как смертельное для жизни место, а единственным пристанищем
подлинной душевной жизни становится природа или абстрактные сферы, небе-
са. В этой ситуации смерть героев логически завершает эволюцию жанрового
159
«В Евангелии сказано, что нужно больше бояться убивающих душу, чем убиваю-
щих тело. Физическая смерть менее страшна, чем смерть духовная... Тех, кто верит в бесконечную духовную жизнь и в ценности, превышающие все земные блага, ужасы войны и физическая смерть не так страшат» (Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны
и национальности. М., 1990. С. 154).
умирающей личности остается доля неумирающей родовой субъективности, которая содержалась в человеке при жизни и которою он участвовал в истории человеческого существования» (Пастернак Б.Л. Люди и положения // Новый мир. 1967. № 1. С. 219).
160
Лейтмотивным можно считать следующую мысль Б.Л. Пастернака: «...от каждой
141
содержания. Герой покидает мир тотального эгоизма, бесчеловечности, а его
духовная сущность поглощается природой, Абсолютом, Вечным и Общим.
Таким образом, в соответствии с мифо-религиозной традицией герой приобретает духовное бессмертие, происходит мифическое слияние героя с природой,
с вечными сферами бытия, с мифологическим космосом. «Само христианское
небо, — отмечал Л. Фейербах, — по своему истинному религиозному значению
161
есть не что иное, как небытие человека, мыслимое как бытие христианина»
.
Так происходит в «Печальном детективе» В.П. Астафьева, «Ночи после
выпуска» В.Ф. Тендрякова, «Не стреляйте в белых лебедей» Б.Л. Васильева,
«Береге» и «Игре» Ю.В. Бондарева, «Карьере» В.В. Быкова, «Последнем сроке» В.Г. Распутина, «Белке» и «Лотосе» А.А. Кима, «Предтече» и «Утрате»
В.С. Маканина.
Оригинальная трактовка традиционной темы смерти дана в известной повести А.А. Кима «Лотос». Сущность человека раскрывается в произведении через традиционную антиномию жизни и смерти. Фабула повести близка к событийной основе «Последнего срока» В.Г. Распутина. Художник Лохов — рефлектирующий интеллигент — приезжает на Сахалин проститься с умирающей матерью. Однако, если у В.Г. Распутина смерть в соответствии с русской литературной традицией воспринимается как завершение жизни, то у А.А. Кима смерть
предстает в виде абсолютной и самодостаточной категории, привлекающей внимание сама по себе, а не только лишь по отношению к жизни. Мысли и чувства
персонажей определяются подсознательным ощущением изначального и глубинного присутствия смерти во всех ипостасях и проявлениях жизни. Смерть,
таким образом, объясняется не как небытие человеческого тела и духа, а как их
инобытие. Человек не вечен, но он не исчезает полностью, и «весь не умирает»,
а перевоплощается: «Жакияр не знал, что вечно существует под Солнцем, его
господином, всего лишь один мужчина да одна женщина — многоликие, извечные на Земле Адам и Ева. Старый кочевник не догадался, что мой убитый в первый час войны доблестный муж перевоплотился в него, а я, странная гостья с ребенком на руках, вновь стала его желанной женой. А постаревшая Ева, Жакиярова жена... легко и согласно вспорхнула в мое истощенное молодое тело...»
162.
Так в тексте актуализируется мифологический прием перевоплощения
(метампсихоза), бессмертие достигается через переселение души: «...есть чудо!
Оно совершилось на его старых глазах, чтобы доказать истинность человеческого упования в преображение: он в первую минуту решил, что покойная мать
превратилась в лисицу!» (С. 328).
161
Фейербах Л. Избранные философские произведения : в 2 томах. Т. 1. М., 1955.
С. 316–317.
162
Ким А.А. Повести. М., 1981. С. 357 (далее указываются страницы по этому изданию).
142
В натурмифологическом внутреннем мире повести вечны сознания, которые проявляются в глубинных голосах, входящих в единый бессмертный хоровой голос Мы: «И я буду лежать одна, — звучит голос умершей матери, выделенный автором курсивом, — и голос мой из-под земли пробьется, вырвется
и вспарит обратно к Хору. И, белым голубем летя, мелькая одиноко в голубой
пустыне — ввысь и ввысь, к гремящему алмазному венцу хорала, — любовь моя,
мой горловой раскат ликующего слога, мои сверкнувшие жемчужным светом
очи — я, материнская любовь, пройду преображенье в Мы и обрету свободный
беспечальный голос в Хоре» (С. 344–350).
Вечность сознаний проявляется в тексте и в совмещении различных, совершенно полярных состояний и ощущений героев — от почти полной невменяемости до рационалистического мышления и ясновидения: чередовании в сознании умирающей матери реальных воспоминаний и как бы «потусторонней пронзительности мышления», переплетении голосов старика и пьяницы Пака и умирающей старухи, а после ее смерти — голоса ее души. Все эти сознания и голоса,
однако, соединяются с общим сознанием и голосом мифологического хора бессмертных душ, обозначенного с прописной буквы символическим «Мы».
Сознания художника Лохова, умирающей матери, кочевника Жакияра,
старика Пака довлеют этому единому и вездесущему сознанию, в чем проявляется притчевость текста.
Каноническое притчевое восприятие смерти как инобытия духа пронизывает психологию художника Лохова — в начале близость к смерти вызывает
в нем внезапный ужас и испуг, а затем начинает превалировать философскостоическое понимание смерти как отрицания житейски-бытового, материального существования духа и перехода к абстрактным и вечным сферам бытия. Это
позволяет ему объяснить смерть и даже оправдать ее: «И настала тишина... Тишина ширилась, пронизывалась каким-то светом, дышала веянием непостижимого жара и раскрылась над ним прозрачным неимоверным сводом, под которым собрались Мы все, застыв в минутном молчании. Нет, смерть не показалась — ее не было. Сверкающая капелька жизни взвыла ввысь и, ударившись
о голубую твердь неба, превратилась в голубое облако. Сын испытал загадочное, доселе не испытанное чувство величайшего спокойствия, которое пришло
к нему в миг, когда отлетело дыхание матери. Я умерла, не ощутив при этом
ничего — как и тогда, когда родилась, — и теперь могла со стороны видеть всю
свою жизнь и славить ее в песнопениях нашего Хора. Мы узнали, что дело,
называемое смертью, есть неоспоримое свидетельство того, что твоя жизнь была именно такою, какую ты будешь видеть в своих вечных сновидениях под
шум океана, под горькие вопли чаек» (С. 374).
143
Смерть матери позволяет Лохову разгадать смысл человеческого бытия, по-
нять, что между двумя точками — началом и концом жизни — кроется «неизмен-
ное и глубокое спокойствие души», «жаждущей бессмертия». Каждому Я как ча-
сти Мы дается шанс реализовать себя, и каждый человек отличается рождением
и смертью, между которыми и протекает жизнь. Рассмотрение каждого мгновения
жизни с этих двух точек зрения позволяет увидеть эти мгновения по-новому: не-
расторжимо от вечности. Эти рассуждения открывают Лохову высшую правду
жизни: «каждому изначально дана свобода самому быть творцом своей жизни,
и она будет на вечные времена такою, какую удается нам сотворить» (С. 382).
Отметим, что конфликт жизни и смерти, мотив одиночества, трагизм от-
чужденного существования и мистическое восприятие судьбы характерны
и для таких произведений писателя, как «Собиратели трав», «Луковое поле»,
«Остров Ионы», «Мое прошлое».
Как было сказано, проблема жизни и смерти в этом ключе разрабатывает-
ся в произведениях многих русских прозаиков последней трети ХХ в.
Не раз ставятся перед проблемой выбора нравственной позиции, прове-
ряются «ликом смерти» герои В.П. Астафьева, Ф.А. Абрамова, Ю.В. Бондарева,
Б.Л. Васильева, В.Ф. Тендрякова, В.Г. Распутина, В.В. Быкова, В.В. Орлова,
В.С. Маканина, С.А. Алексиевич, С.Е. Каледина, А.А. Кабакова, В.П. Ерашова.
Многие трагические фигуры современной прозы либо погибают, либо
остаются поверженными и побежденными, но коллизии, в которые они попа-
дают, не находят разрешения. Но это не связано с тем, что персонажи эти, как
нередко утверждается в критике, выбирают пути, которые исторически и соци-
ально бесперспективны, неэффективны и поэтому обречены. И суть этих траги-
ческих повествований якобы заключается в том, что они лишь раскрывают об-
щественно-социальную проблему, а зло остается ненаказуемым, более того,
трагизм проецируется в будущее.
Думается, общий жанровый смысл этих текстов заключается в другом —
авторы раскрывают суть извечных философских проблем бытия, прямое бы-
товое разрешение которых необязательно и даже во многом невозможно.
Главное — поведение человека в таких конфликтных ситуациях, в момент
столкновения полярных, взаимоисключающих категорий.
Таким образом, трагизм этих героев является выражением эпической
коллизии: смерть как абсолютное отрицание жизни и бессмертие как вечная
жизнь. Трагедия героя определяется неразрешимостью этого канонического
конфликта, а не только лишь особенностями характера.
144
Вопросы для размышления и обсуждения
1. Проблема жизни, смерти и бессмертия в русской философско-рели-
гиозной мысли.
2. Апокалиптические мотивы и представления о потустороннем мире
в славянской мифопоэтической традиции.
3. Смерть как небытие тела и инобытие духа, бессмертие души («уме-
реть — значит прийти к богу»).
4. Мотивы перевоплощения души и вечности жизненной энергии в мифо-
логической и литературной традиции.
5. Устно-поэтические метафоры в литературной интерпретации. Мотивы
небес, моря, зимы, снега, весны, кладбища, похорон, тишины, вьюги, бури, метели, дороги в русской литературе.
6. Стиль А.А. Кима как единство темы, идеи и изобразительно-выразительных средств.
7. Прокомментируйте следующую мысль Л.Н. Толстого: «Не оттого люди
ужасаются мысли о плотской смерти, что они боятся, чтобы с нею не кончилась
их жизнь, но оттого, что плотская смерть явно показывает им необходимость
истинной жизни, которой они не имеют».
Литература
1. Залыгин, С.П. О новой книге А. Кима / С.П. Залыгин // Повести /
А.А. Ким. — Москва, 1981.
2. Фейербах, Л. Вопрос о бессмертии с точки зрения антропологии /
Л. Фейербах // Избранные произведения : в 2 томах. Т. 1. — Москва, 1956.
3. Афанасьев, А.Н. Древо жизни / А.Н. Афанасьев. — Москва, 1982.
4. Лосев, А.Ф. Философия. Мифология. Культура / А.Ф. Лосев. —
Москва, 1991.
5. Бердяев, Н.А. Экзистенциальная деятельность божественного и человеческого / Н.А. Бердяев // Мир философии : в 2 частях. Ч. 2. — Москва, 1991.
6. Рыбаков, Б.А. Язычество Древней Руси / Б.А. Рыбаков. — Ленинград, 1988.
7. Розанов, В.В. Люди лунного света. Метафизика христианства / В.В. Розанов. — Москва, 1990.
145
3.10. ИНОНАЦИОНАЛЬНЫЕ СТИЛИ РУССКОЙ ПРОЗЫ
...нужно понять не технический аппарат, а имманентную логику
творчества, и прежде всего нужно понять ценностно-смысловую
структуру, в которой протекает и осознает себя ценностно творче-
ство, понять контекст, в котором осмысливается творческий акт.
Творческое сознание автора-художника никогда не совпадает
с языковым сознанием, языковое сознание только момент, мате-
риал, сплошь управляемый чисто художественным заданием.
М.М. Бахтин
Русская литература — явление прежде всего национальное, в значительной степени определяемое этнической спецификой языка и культуры. Вместе
с тем она — часть мирового литературного процесса, подчиненная универсальным закономерностям развития художественной словесности вообще. Однако
русская литература занимает в мировой литературе особое положение, связанное с особенностями историко-культурного ареала формирования и развития.
После возникновения Российской империи и присоединения к ней многих
народов сформировалась многоязычная российская культурная среда, в контексте которой стала развиваться и русская литература. С образованием этой уникальной общности, особенно в советский период, литературные взаимосвязи
превратились в один из важнейших факторов развития русской литературы.
Взаимодействие литератур, интерес к инонациональной тематике, двуязычие и русскоязычие в той или иной степени сохранились и после распада
СССР в условиях возрастания значения национально-этнических традиций
и родного языка. Произведения русскоязычных и двуязычных писателей, авторские переводы продолжают функционировать как оригинальные факты
национального и русского литературного процесса одновременно. Поэтому
и в наши дни научно актуален сравнительный подход к литературам народов
бывшего Советского Союза: «исследование литературного процесса в межлитературном аспекте» (Д. Дюришин), изучение связей как «структурного элемента каждой отдельной литературы» (Н.И. Конрад), анализ межлитературных общностей, возникших на основе языковой, культурной, социальной, географической, этнической близости народов.
Однако история и типология взаимосвязей литератур народов «с эпохи их
присоединения к Российской империи, затем вхождения в состав СССР, а ныне
проживающих на территории Российской Федерации» (Р.Г. Бикмухаметов),
других стран СНГ до сих пор объективно не изучены. По сей день не выработаны сами принципы и критерии исследования взаимосвязей литератур народов
соответствующего историко-географического ареала.
146
Во многих работах не учитываются уникальность литератур отдельных
народов и регионов, эстетическая специфика литературно-художественных фактов, двусторонний характер литературных связей и активное воздействие национальных литератур России и литератур стран «ближнего зарубежья» на русскую
литературу. В результате многие вопросы взаимодействия отдельных литератур
и развития регионального литературного процесса в целом решаются тенденциоз-
163
но и ошибочно, что особенно характерно для работ о восточных литературах
.
Своеобразный символико-аллегорический, иносказательный реализм литератур Востока, как известно, вытекает из метафорически-синтетического мироощущения, интроактивной установки восточного типа мышления. Сходные черты характерны и для «метафизического реализма» африканских литератур, для
латиноамериканского «магического реализма». Можно выявить интересные параллели между «интровертной» восточной и «интуитивной» русской культурой,
свидетельствующие о типологическом единстве евразийского типа мышления.
Между тем и поныне многие вопросы проблемы Восток — Запад в целом,
русско-восточных литературных связей в частности решаются ошибочно и тенденциозно. Считая, что вся собственно художественная литература народов
мира «исторически развивалась европоцентрически», современный ученый различает два вида стадиального литературного прогресса — развитие «опережа-
164
ющее» и «догоняющее»
.
П.Е. Сивоконь и М.П. Волков, например, отмечая неправомерность рассмотрения специфики восточного «способа понимания вещей» как следствия
имманентного развития изначально и непостижимым образом заданных мыслительных структур, вместе с тем пишут о «ненормальном» (по терминологии
С.С. Аверинцева, употребившего это выражение в совершенно ином контексте
и смысле) пути развития восточной культуры как результате некой первород-
165
ной неразвитости «азиатского способа производства»
163
«Если сопряжение восточного славянства с туранством есть основной факт русской
истории, если трудно найти великоросса, в жилах которого так или иначе не текла бы и туранская кровь, и если та же туранская кровь (от древних степных кочевников) в значительной мере течет и в жилах малороссов, — то совершенно ясно, что для правильного нацио-
нального самопознания нам, русским, необходимо учитывать наличность в нас туранского
элемента, необходимо изучать наших туранских братьев. Между тем до сих пор мы мало заботились об этом; мы склонны были всегда выдвигать наше славянское происхождение, замалчивая наличность в нас туранского элемента... Мы имеем право гордиться нашими туранскими предками, не меньше, чем предками славянскими, и обязаны благодарностью как тем,
так и другим. Сознание своей принадлежности не только к арийскому, но и к туранскому
психологическому типу необходимо для каждого русского, стремящегося к личному и национальному самопознанию» (О туранском элементе в русской культуре // Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 141, 160).
ские проблемы филологических наук : сборник научных трудов. М., 1987. С. 29–30.
гресса (Запад и Восток) // О гуманизме в науке и культуре. М., 1982. С. 33–53.
164
Поспелов Г.Н. Общее литературоведение и историческая поэтика // Методологиче-
165
Сивоконь П.Е., Волков М.П. Историческая специфика научного и культурного про-
.
147
В результате механического применения «понятий, созданных до того
при изучении западноевропейских литератур» (Г.Н. Поспелов), к изучению во-
сточной художественной культуры вновь и вновь повторяются ошибочные
мысли об эклектичности явлений материальной и духовной жизни на Востоке,
о магичности восточного мышления, якобы заменяющего объективное позна-
ние внешней группировкой норм и правил, основанной лишь на внешнем сход-
166
стве и подражании природе
.
Подобные тенденциозные рассуждения в той или иной форме встречают-
ся в очень многих работах, на которых, впрочем, нет необходимости подробно
останавливаться. Исследование стилевых влияний инонациональных писателей
на современную русскую прозу, традиционных элементов восточной поэтики,
открывающих новые перспективы в равной степени перед всеми национальны-
ми литературами, в том числе и перед русской литературой, думается, способно
прояснить некоторые из этих неоднозначных вопросов.
В этом смысле особый интерес представляет творчество русскоязычных
и двуязычных писателей бывшего Советского Союза, обогативших русскую ли-
тературу оригинальными художественными элементами, присущими восточной
поэтике, такими, как утонченная символика, сложная система аллегорий, за-
маскированное выражение мысли, сказовый стиль повествования, фантасмаго-
рия, гротеск и т.д.
В творчестве многих русскоязычных писателей Кавказа и Средней Азии
развиваются оригинальные стилевые формы, восходящие к тюркской повество-
вательно-эпической традиции и характеризующиеся целостно-всеобъемлющим
характером авторской позиции и видения, строгой регламентацией источника
информации, усилением субъективной модальности повествования за счет
большего проявления личности автора и опоры на самоопределение персона-
жей, усилением фольклорной интонации (иронии, насмешливости) и т.п.
В романе Ч.Т. Айтматова «Буранный полустанок» главный субъект выражения авторского сознания — объективный повествователь, который максимально приближен к образу автора, и его можно назвать автором-повествователем.
166
К. Леви-Стросс, выступающий против «европоцентризма» современной цивилиза-
ции, раскрыл гуманизм «морали мифа», мифологического мышления, которое гармонизирует взаимоотношения человека и природы. Поэтому присущее современной «европоцентристской» цивилизации неравенство народов, по мнению ученого, необходимо заменить равенством культур (См.: Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1985). Вспомним также:
«Русская литература постоянно обогащалась сюжетами, мотивами, отдельными традиционными формами, разнообразными литературными жанрами, которые брались русскими авторами из литератур соседних стран — непосредственно или через переводы» (Лихачев Д.С.
Возникновение русской литературы. М.-Л., 1952. С. 30).
148
Текст развертывается в русле авторского замысла, сюжет и повествование развиваются не только и не столько под воздействием действий и размышлений персонажей, а как реализация изначальной авторской установки, некой внетекстовой
программы. Незримое присутствие автора ощущается постоянно, взгляд автора
охватывает совершенно разные, далекие друг от друга, недоступные главным персонажам сферы жизни. Так, образ автора приобретает черты обобщенно-личной
субъективности, а его мировидение предстает как мировидение всеобщее
167
.
Однако в тексте романа существует и сильная литературная стихия — позиция автора во многих фрагментах индивидуализируется и, совпадая лишь
с позициями повествователя и главных героев, отличается от точек зрения других персонажей. В отличие от синкретической фольклорной манеры повествования, характерной для речи повествователя, речь многих персонажей выпадает
из единой смысловой орбиты образа автора. Так, основными субъектамивыразителями образа автора становятся повествователь и главный герой Едигей, которые во многих эпизодах текста «растворяются» друг в друге. Поэтому
образ автора не маркируется конкретным лицом, не субъективируется и не выделяется индивидуальным речевым колоритом. Позиция автора выражается через вспомогательные субъекты повествования. Повествование, ориентированное на нормы литературного языка, стилистически почти совпадает с собственно авторской речью, с которой встречаемся только лишь в специальном авторском предисловии к роману.
Ощущение идентичности повествователя и образа автора усиливается также композиционными приемами, например, тем, что авторское предисловие
к роману по своим содержательно-стилистическим особенностям почти не отличается от основной части текста. Авторское сознание во многом совпадает с эпически-сказовым мировидением повествователя, с обобщенной субъективностью
народного сказителя, точка зрения которого идентична взгляду автора и главного
персонажа. Эпический синкретизм главных субъектов речи в первую очередь
проявляется в формальной слитности речи главного героя и повествования.
Например: «Сильный электрический свет в маленькой, начисто выбеленной железнодорожной будке вдруг резко обнаружил никогда уже не обратимые мор-
167
«Фольклорное повествование, — отмечает Д.Н. Медриш, — передает явление та-
ким, каким его увидел бы каждый и всегда, явление вообще. Еще А.Н. Веселовский обратил
внимание на то, что, если, к примеру, Калин царь — иноверец и захватчик, то не только русские (а, следовательно, и рассказчик), но и собственные подданные “царя” обращаются
к нему не иначе, как: “Ай же ты, собака, да наш Калин царь”. Этого, однако, мало: сам Калин
в грамоте князю Владимиру требует поставить на улицах Киева бочки — “Чтобы было у чего
стоять собаке Калину царю”. Словом, видение повествователя или персонажа — это одновременно видение всеобщее» (Медриш Д.Н. Литература и фольклорная традиция. Вопросы
поэтики. Саратов, 1980. С. 17).
149
щины на синюшно потемневших щеках Уку-балы (а была ведь литой смуглянкой
ровного пшеничного оттенка и глаза всегда сияли черным блеском), и еще щер-
батость рта, лишний раз убеждающая, что даже отжившей свой бабий век женщине никак не следует быть беззубой (давно надо было свозить ее на станцию
вставить эти самые металлические зубы, теперь все, и стар и млад, ходят
с такими), и ко всему тому седые, уже белым-белые пряди волос, разметавшиеся
по лицу из-под опавшего платка, больно резанули сердце»
168
.
Как видно, взгляд повествователя имеет черты фольклорной всеобщности, проявляются элементы устно-поэтического синкретизма, в едином речевом
потоке передаются слово повествователя и слово персонажа. В соответствии
с фольклорной традицией слово персонажа передается без изменений.
В целом эпическая солидарность между образом повествователя и Едигеем постоянно сохраняется, главный герой выступает как связующий элемент
текста, все остальные персонажи даются лишь в их отношении к нему.
В определенные моменты единый речевой поток приобретает эпический
размах, философичность и обобщенность: «Чтобы жить на сарозекских разъездах, надо дух иметь, а иначе сгинешь. Степь огромна, а человек невелик. Степь
безучастна, ей все равно, худо ли тебе, принимай ее такую, какая она есть, а человеку не все равно, что и как на свете, и терзается он, томится, кажется, что
где-то в другом месте, среди других людей ему бы повезло, а тут он по ошибке
судьбы...» (С. 13). В этом отрывке субъективность сведена к минимуму, использованы глаголы действия обобщенного лица, употребленные в форме
настоящего времени во вневременном значении. Порой такое повествование
приобретает романтическую патетичность, особый приподнятый пафос: «Был
уже второй час ночи. Звезды в небе разгорались, каждая звезда выделялась сама
по себе. И луна засветила над сарозеками чуть ярче, наполняясь некой добавочной, постепенно приливающей силой. А под звездным небом далеко, беспредельно простерлись сарозеки...» (С. 17).
Близость позиций повествователя и главного героя проявляется также
во включении в речь повествователя интимно-ситуативных, профессиональных,
национально колоритных слов. Происходит внешне неоформленный переход от
одного субъекта речи к другому, от повествователя к персонажу: «...И оттого
утрачивает он себя перед лицом великой неумолимой степи, разряжается духом, как тот аккумулятор с трехколесного мотоцикла Шаймердана...» (С. 13).
Здесь близость позиций повествователя и персонажа подчеркивается включением в объективное повествование ситуативных фактов, предметных деталей.
168
Айтматов Ч.Т. Буранный полустанок. М., 1981. С. 9–10 (далее указываются стра-
ницы по этому изданию).
150