) и не рефлектирующий герой-идеолог, одержимый сверхидеей, страстью, которая не имеет «порядка и определенной системы» (Ф.М. Достоевский). Он внешне, действительно, является «серединной», безликой фигурой. Но это только в фабульной плоскости рассказа, в предметном, внешнем содержании образа. С этой точки зрения Куренкова можно считать «яростным, до абсурда дошедшим исповеданием усредненности, серединности». Однако раскрытие символического подтекста этого образа открывает в нем новые содержательные грани. Мифоло­гическая абсолютность и постоянство качеств Куренкова дают основание считать его символом идей неподчинения и непримирения, неприятия повторяемости. Это его символическое инобытие противоположно его реальному статусу, соци­альному бытию. Ведь вторым рядом характеристик Куренкова являются выраже­ния вроде «покладистый», «смирный», «смирный и терпеливый». Изначальная внутренняя энергия, субстанциальное качество героя, разрушает это его обличье, внешнюю маску подчиненности, смиренности («Он, как всегда, стерпел и смол­чал» — С. 67). Проявляется его подлинная семантика — не хранителя «середин­ности», а наоборот, ее разрушителя. Бунтарская энергия Куренкова направлена не против тех, кто «выделяется», а наоборот, против наиболее «ярких» проявлений нормы. Каждый раз он устраивает драку с «лидерами», эталонными представите­лями именно нормативной морали, с «выдающимися» хранителями безликости, безымянности. Однако Куренков действует не как многогранная личность, слож­ный литературный характер, а как односторонний тип, образ-знак.