Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская проза второй половины ХХ века. Вопросы мифопоэтики. Учебное пособие.pdf
X
- •СОДЕРЖАНИЕ
- •ПРЕДИСЛОВИЕ
- •ВВЕДЕНИЕ
- •1. ВОПРОСЫ МЕТОДОЛОГИИ
- •2. ВОПРОСЫ ТЕОРИИ
- •2.1. ПРОБЛЕМА АВТОРА
- •2.2. ПРОБЛЕМА ОБРАЗА
- •2.3. ПРОБЛЕМА КОМПОЗИЦИИ
- •2.4. ПРОБЛЕМА СЮЖЕТА
- •2.5. ПРОБЛЕМА ХРОНОТОПА
- •2.6. ПРОБЛЕМА ЖАНРА
- •3. ВОПРОСЫ ПОЭТИКИ
- •3.1. «БЕЗУМИЕ БЕЗ БЕЗУМНОГО» (ЧУДИКИ В.М. ШУКШИНА)
- •3.2. «...И НЕТ НИЧЕГО НОВОГО ПОД СОЛНЦЕМ» (ПОВЕСТЬ В.И. БЕЛОВА «ПРИВЫЧНОЕ ДЕЛО»)
- •3.7. «ЧАС ВСЕМИРНОГО МОЛЧАНЬЯ» (СЛОВО И БЕЗМОЛВИЕ В РАССКАЗАХ И ПОВЕСТЯХ В.С. МАКАНИНА)
- •3.8. МЕТАМОРФОЗЫ ДЕМОНИЧЕСКОЙ КАНЦЕЛЯРИИ (ФАНТАСМАГОРИИ А.А. КИМА И В.В. ОРЛОВА)
- •3.10. ИНОНАЦИОНАЛЬНЫЕ СТИЛИ РУССКОЙ ПРОЗЫ
- •ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- •ПРИЛОЖЕНИЕ

2.2. ПРОБЛЕМА ОБРАЗА
Если наука дает модель мира в виде некоторых более или
менее эксплицитных схем, то искусство и литература создают
модель в виде художественных образов. И коль скоро черты аб-
сурдистского видения мира, проявившиеся в потребности сума-
сшедших теорий, проникли в высокую науку, неудивительно, что —
начиная со сказок — эти черты прослеживаются и в литературе.
В.А. Успенский
Теория художественного образа как центральной категории исторической
поэтики разработана многими исследователями и литературоведческими школами. Однако многие вопросы, связанные с содержанием и формой образа, до
сих пор остаются спорными.
По мнению представителей материалистической теории, содержательная
специфика художественного образа заключается в восприятии одного явления
через другое, соотнесении новой информации с уже знакомым знанием, ранее
построенной семантической системой. В современной эстетике широко распространены также следующие концепции образа:
- психоаналитическая теория, в которой образ рассматривается как мани-
фестация бессознательного (В. Вундт, З. Фрейд, К. Юнг, К. Башляр, Н. Фрай);
- феноменологическая теория, считающая образ особым бытием предметов, определяемым индивидуальным способом видения, «узнавания» мира
(Р. Ингарден, Ж.-П. Сартр, Н. Гартман);
- семиотическая теория, изучающая образ как особый иконически-изобразительный знак (Ч. Моррис, Р. Барт, Д. Хамилтон) и т.д.
Во всех этих случаях образ изучается в аспектах творческого процесса,
имманентной данности текста и акта восприятия, т.е. в семантическом, синтаксическом и прагматическом планах. Однако в материалистическом литературоведении образ имеет очень широкую семантику, во многом совпадающую с содержанием понятия художественности вообще, а в других концепциях рамки
образа часто сужаются до специфического предметно-изобразительного фрагмента текста или тропа.
Нет единства и в понимании структуры образа. Наиболее распространено
мнение о двучленной структуре образа. Образ считается сложным элементом, состоящим из предметного компонента — материальной оболочки, а также смыслового уровня — концептуального содержания. Таким образом, происходит
опредмечивание образа, который рассматривается в плоскости категорий «вещь
и идея», т.е. как единство материальной вещности и абстрактной идейности,
формы и содержания. Однако в отличие от художественного знака и символа,
имеющих фиксированные предметные и семантические показатели, художе-
31

ственный образ необходимо рассматривать преимущественно как содержательноассоциативную категорию, состоящую из вышеуказанных трех типологических
смысловых уровней: субъективной, объективной и традиционно-языковой семантики. Художественный образ как динамичная категория, порождающая поэтическую идею, выступает связующим звеном между автором, поэтическим языком
и отражаемой объективной реальностью. Соотношение в структуре образа традиционной поэтической семантики и содержания отражаемой действительности
определяется авторским отношением. В авторском сознании соотносятся, накладываются друг на друга традиционные поэтические смыслы и конкретные предметные реалии. Поэтому образ одновременно отражает структуру окружающего
мира, традиционной поэтической модели жизни и позицию автора.
Позиция автора, прежде всего, проявляется в сочетании этих двух смысловых планов образа: поэтически-языкового и объективно-предметного. Эти
планы образа могут совпадать (реально-автологические образы), количественно
и качественно сравниваться (образы-тропы), быть семантически подхваченными один другим (символы, аллегории). Эти отношения между объективно-предметным компонентом, отражающим поступающую из внешней среды новую
информацию, и поэтическим смыслом, выражающим традиционную, заданную
идею, составляют потенциальную смысловую основу всего текста и предопределяют идейное развитие произведения.
Различительными элементами образа можно считать традиционные абстрактно-обобщенные функции-смыслы (имплицитный уровень) и оригиналь-
49
ные предметные символы (эксплицитный уровень)
.
Любая однозначная позиция, идея, отношение может считаться образной
функцией. А любой текстовой субъект, способный реализовать функцию, является символом.
Функции образуются на основе пересечения тем и мотивов. Тема — общая смысловая направленность образа, она исходит из текста, определяется
50
«нашим самоощущением жизни»
. Основными тематическими группами мож-
но считать следующие семантические универсалии: а) человек, б) время,
51
в) пространство
. Эти темы дифференцируются на конкретные мотивы —
определенные яркие моменты, активные роли, раскрывающие те или иные стороны общей темы. Наиболее общие составные мотивы темы человека — пере-
49
В современной науке, как известно, минимальными инвариантными единицами текста
считаются тип (Аарне), мотив (Томсон), функция (Пропп), мифема (Леви-Стросс), мотивема
(Дандис), актуальная пауза (Паулинсон), временной и вероятностный фрагмент (Сапорти) и т.д.
а) лирический герой говорит о себе, б) лирический герой говорит об объекте (II лицо) или от
его имени, в) лирический герой говорит о друга», (III лицо) или об окружающей среде
(См.: Гаджилы А. Поэтика баяты. Баку, 2000. На азербайджанском языке).
50
Веселовский А.Н. Историческая поэтика. Л., 1940. С. 125.
51
В фольклорной лирике нами выявлены следующие универсальные темы:
32

ходность и стабильность, темы времени — неповторимость и повторяемость,
предтеча, шут, юродивый,
вода, смерть
спаситель, предводитель,
гора, степь
судьба, любовь, рождение,
смерть, огонь, бунт
мудрец, сказитель, семья,
род, жизнь
темы пространства — открытость и замкнутость. В различных контекстах эти
функции (тема-мотив) выражают конкретные идеи — свободы и необходимости, жизни и смерти, разобщенности и всеединства и т.д.
Художественные функции реализуются в тексте через конкретные чувственно-предметные символы, которые чрезвычайно многообразны и их полная
классификация практически невозможна.
По происхождению символы делятся на зооморфические, антропоморфические, вегетативные, гастрономические, социальные, астральные, числовые,
звуковые, цветовые, световые, пространственные, временные, процессуальные
и т.д. В общем же и целом их можно свести к следующим группам: пространственно-предметные (портрет, пейзаж, ландшафт, интерьер, направления,
предметы), событийно-временные (стремление, поступок, день, ночь, зима,
прошлое...), абстрактно-понятийные (судьба, душа, космогонические силы, желания), социальные (семья, отец, мать, путник...) символы.
Мифологическими и фольклорными могут быть образные функции и сим-
волы, а также способы структурной и семантической организации (взаимо-
действие функции и символа) образа.
Многие традиционные образные функции (тема-мотив) можно свести
к древнейшим архетипическим смыслам. Архетипические смыслы, связанные
52
с универсальными семантическими ассоциациями
часто используемых
современными писателями образов. Отметим, что изуче-
, составляют основу многих
ние этих смыслов облегчается тем, что в силу естественной ограниченности человеческой памяти их количество также крайне ограничено. Это позволяет создать условно-гипотетическую сетку архетипических смыслов-функций и вводить конкретные художественные символы в нее:
Архетипические смыслы
тема
мотив
переходность
Традиционные символы
разрушитель, ветер,
а) Человек
стабильность
б) Время
52
См.: Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы филосо-
фии. 1988. № 1.
неповторимость
повторяемость
33

замкнутость
дом, очаг, земля, поле, родина,
хранитель, мать, женщина
отец, мужчина, путь, путник,
вода, небо, конь, парус
в) Пространство
открытость
Особая актуализация в литературе второй половины ХХ в. архетипической
семантической пары «переходность и стабильность» связана с переломным ха-
рактером современного периода развития цивилизации. Эти мотивы генетически
связаны с тем явлением, которое известный фольклорист А. ван Геннеп назвал
«лиминальной фазой» обрядов перехода, т.е. обрядов, сопровождающих всякую
перемену места, состояния, социального положения. Обряды перехода, как пока-
зал Ван Геннеп, отмечены тремя фазами: разделение, грань, соединение
53
. Вто-
рая фаза, т.е. лиминальное состояние, подробно рассмотрено в работах известно-
го этнолога В. Тэрнера
54
. Ученый выделяет у переходных, «пороговых» людей
такие особенности, как амбивалентность, т.е. непременная двойственность, по-
скольку «лиминальные» персоны не укладываются в рамки какой-либо класси-
фикации, структурирующей общество. Эти люди «ни здесь, ни там, ни то, ни се;
они — в промежутке между положениями, предписанными и распределенными
законом, обычаем, условностями и церемониалом»
55
.
«Пороговые» люди одновременно находятся внутри и вне секулярной со-
циальной структуры, они проходят через ту область культуры, у которой очень
мало или вовсе нет свойств прошлого или будущего состояния; здесь, — про-
должает В. Тэрнер, — нам дается «миг во времени и вне его». Лиминальные
люди представляются как ничем не владеющие, их жизнь уподобляется смерти,
утробному существованию, невидимости, темноте, двуполости, пустыне, за-
тмению солнца или луны. Эти люди не имеют социального статуса, имущества,
секулярных знаков отличия.
При лиминальном состоянии происходит последовательное переживание
высокого и низкого, бесструктурности и структуры, равноправия и неравенства.
Таким образом, переход от низшего статуса к высшему осуществляется
через «пустыню бесстатусности». Взаимодействие двух моделей социума —
статусной и бесстатусной — стабилизирует общество: преувеличение структу-
ры (статусной модели общества) может привести к патологическим проявлени-
ям извне или против «закона», а преувеличение «коммунитас» (общинной, бес-
53
См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983.
54
Там же. С. 168–265.
55
Там же. С. 169.
34

статусной модели общества) может вскоре смениться деспотизмом, бюрокра-
тизмом или другими видами структурного ужесточения
56
.
Историко-типологические наблюдения показывают, что основным инвариантным символом выражения мотива переходности является образ патологического персонажа — шута, юродивого, разрушителя, одержимого и т.д. Историко-поэтический подход позволяет поставить и обосновать вопрос о концептуальности темы безумия, одержимости, психологической и социальной патологии персонажа в реалистической литературе. Трагизм психопатического образа является выражением вечных проблем литературы: конфликта между
нравственно-народным и социально-общественным началами в человеке, противоборства личностного максимализма и общественного идеала, расщепленности эстетического и этического, частного и общего, преходящего и постоянного. Это — результат невозможности в абсурдном, «перевернутом» мире подлинно нравственного выбора и адекватного действия, с одной стороны, безнравственности бездействия — с другой. Это — следствие трагической карикатурности высокого порыва, нравственного максимализма в мире, где добро
оборачивается злом, грех граничит с невинностью, сила приводит к рабству.
Наблюдения над фольклорными и литературными текстами позволили
нам выделить следующие типы психологической патологии персонажа в реалистической литературе:
а) помрачение ума как внутренняя реакция героя на сложные коллизии
действительности, на трагизм существования человека в незаинтересованной
в нем, враждебной ему среде;
б) патологическая активность героя как своеобразный протест, бунт против нечеловеческих, но кажущихся незыблемыми условий жизни;
в) душевная болезнь (болезненный интеллект) как аналог (экзистенциалистический) ненормального общества;
г) психическая патология (экстатическая страсть) как средство выражения
философской проблематики.
Архетипичность этого мотива подтверждается его связью с такими понятиями народной философии, как «юродивый», «блаженный», «божий человек»,
57
«меджнун» и т.д.
56
Ритуально-культурологические аспекты «повышения» и «понижения» статуса рас-
смотрены в контексте средневековой народном культуры М.М. Бахтиным (Бахтин М.М.
Творчество Франсуа Рабле и средневековая народная культура. М., 1965). Философия «двойственности», не сделавших выбора между Богом и дьяволом, «колеблющихся», «двойственных», «мерцающих» блестяще раскрыта Д.С. Мережковским (Мережковский Д.С. Тайна Запада. Атлантида — Европа // Кодры. Молдова литературная. 1991. № 1–7), В.В. Розановым
(Розанов В.В. Люди лунного света. Метафизика христианства. М., 1990) и др.
логическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского периода («свое» и «чужое» в истории культуры) // Типология культур. Взаимное воздействие культур. Тарту, 1982.
57
См.: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. «Изгой» и «изгойничество» как социально-психо-
35

Семантика психопатического персонажа восходит к мифологическим истокам. Известно, что в классических мифах, где божественная воля предстает
абсолютной силой, изображаются не самостоятельные характеры, а односторонние выразители определенных идей, и поэтому в мифах отсутствуют живые
образы и обыкновенные человеческие чувства, все «одержимы» какой-то идеей,
выступают символами определенного яркого, абсолютного качества. Благодаря
своей необычности и сверхъестественности безумие занимает особое место
среди этих «человеческих» качеств, культовых символов. Культ безумия, ранние представления о неврозах, индивидуальных и массовых психозах подни-
58
маются в тюркской шаманской мифологии до уровня особой системы
.
Актуализация образа «пороговых» людей в прозе последних лет, как было
отмечено, связана с переходным характером современного общества и должна
быть объяснена как своеобразная реакция литературы на сложные противоречия
этого периода истории. В современном обществе противоположные понятия —
идеальное и безобразное, правда и ложь, добро и зло — настолько переплелись,
что порой невозможно не только быть активным, но и определить свою позицию. Поэтому внутренняя сила и устремленность к идеалу замыкаются на самом
человеке, который в результате превращается в пассивного созерцателя. Иногда
добрые начинания персонажей, их активные деяния не только не достигают цели, но наоборот, дают отрицательные результаты, сопутствуют усилению зла.
В таких условиях активность человека, его деятельность во имя торжества добра
теряют смысл, но и пассивность становится безнравственной. Этот социальнонравственный конфликт исключает логические действия, разумную программу
деятельности, выражается в патологических действиях, отчуждении личности.
Перед сложными противоречиями жизни внутренне активный герой обрекается
на бездействие, чем и предопределяется трагический исход сюжета.
Особую группу лиминальных образов составляют персонажи, преимущественно выражающие мотив стабильности. Мотив стабильности, являющийся
завершающим звеном состояния переходности, проявляется в виде относительного душевно-социального покоя, который на фоне мучительных катаклизмов
переходного периода воспринимается как спасительная гармония и обычно воплощается в образе спасителя. Символ спасителя, встречающийся почти во всех
культурах, сохраняется и в современной реалистической прозе.
Наиболее характерные в современной прозе образы спасителя — Авдий
Каллистратов («Плаха» Ч.Т. Айтматова) и Княжко («Берег» Ю.В. Бондарева).
Эти образы выступают в роли носителя общей спасительной идеи примирения,
всеединства. В отличие от «пороговых» типов, одержимых стремлением найти
58
См.: Басилов В.Н. Избранники духов. М., 1984; а также работы В.М. Михайловско-
го, Г.Н. Потанина, В.В. Радлова, А.В. Анохина, Г.В. Ксенофонтова, Л.П. Потапова, С.А. Токарева, М. Элиаде и др.
36

ответ на какой-либо безответный вопрос жизни, «спасителей» характеризует
желание довести до всех известный им окончательный «ответ», идеи братства,
единства, любви к ближнему. Поэтому эти герои преимущественно утверждающие, а не ищущие. Герои-спасители не отступают ни перед чем, часто погибают за свою идею. Погибель их предопределяется тем, что они видят нравственно-социальное зло не вне себя, а в себе, вернее, в едином общечеловеческом организме. Все люди — наркоманы и браконьеры для Авдия Каллистратова, немцы и русские для Княжко — составляют одно целое. И наказание зла —
это внутренняя самоказнь, самоубиение, самоотрицание. Герои-спасители объемлют все, принимают кару за грехи ближних на себя, и этим освобождают человечество от божеского наказания, истребления. Эти образы, одержимые спасительной сверхидеей, необычны и необыкновенны, патологичны, отличаются
всепоглощающей устремленностью к высшему идеалу-абсолюту.
Таким образом, художественное исследование архетипической оппозиции
«переходность — стабильность» позволяет свести в единое целое начало и конец
эволюционных процессов и раскрыть всеобщий смысл современных коллизий.
Следующая характерная для современной прозы универсальная тема —
это тема времени, которая связана со смысловой оппозицией «неповторимость
и повторяемость», а также производными от нее мифологемами «жизнь —
смерть», «единичное — множественное», «я — не я», «единство — расчлененность», «община — космос» и т.п.
Для древнего синкретического мышления время представлялось как единое и спонтанное явление и поэтому категории «неповторимость и повторяемость» не были дифференцированы. Дело в том, что в архаическом мировосприятии человек был полностью включен в общинное целое и не обособлен как отдельная и неповторимая личность. Долгое время отсутствовало само понятие
личности, отдельно взятого индивида: «первобытный индивид еще не знает общего понятия “человек”, человек для него только соплеменник, а индивидуальное “я” не имеет на ранних стадиях социального развития самодовлеющего значения и ценности, потому что индивид интегрирован в общине не как ее автономный член, а как частица органического целого, немыслимая отдельно от не-
59
. Первобытное сознание, оперирующее обобщенными категориями, носило
го»
этноцентричный характер и, следовательно, человек считал себя неотделимым
элементом единого этнического целого. Поэтому в мифологии отсутствует лич-
60
ностная позиция, здесь «лиц нет, есть единая маска слитного целого»
.
В мифологии, отчасти и в эпосе, индивид не представляет себя полноценным вне родной общины. Человек, изгнанный из коллектива, теряет свой ста-
59
Кон Н.С. Открытие «Я». М., 1978. С. 28.
60
Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. Л., 1936. С. 75.
37

тус, свое лицо. Почти полная тождественность индивида и коллектива выражается в языке и в представлениях о времени и пространстве. Время воспринимается как единое движение, динамичный фон, в котором прошлое, настоящее
и будущее слитны, неповторимое мгновение и повторяемые циклы неотделимы.
Однако с развитием общественного сознания формируется личностное
начало. В эпосе человек частично обособляется от среды, и, таким образом, возникает трагический конфликт между самоустремленным личным максимализмом и общественными нормами. Трагизм этого конфликта, по мнению Г. Гегеля,
заключается в том, что чувство личностной свободы и общественные нормы как
две стороны распавшегося мифологического абсолюта образуют конфликтное
единство противоположностей, поэтому, с одной стороны, «обе противоположности», взятые в отдельности, оправданы, с другой — в той мере, в какой каждый характер, добиваясь своей цели, наносит ущерб другому, он оказывается одновременно и «виновным».
Эта «всеобщая» (Ф.В. Шеллинг) или «равная» (Г. Гегель) вина становится
источником мучительных внутренних катаклизмов и завершается гибелью героя, так как конфликт между индивидуальным максимализмом и общественным абсолютом, считает Г. Гегель, неразрешим.
Этот конфликт между неповторимым индивидом и обществом целесообразно включить в сферу универсальной темы времени. В устно-поэтическом
мышлении неповторимо индивидуальное воспринимается как проявление частной судьбы, т.е. ограниченного во времени отрезка всеобщей истории, жизни.
Таким образом, неповторимое предстает преходящим, смертным, кратковременным, сокровенным, личным явлением. А общее (типичное) представляется как
повторяемое, непреходящее, устойчивое, социальное. Поэтому временная оппозиция «неповторимость — повторяемость» дифференцируется на ряд других —
этических, нравственных, эстетических категорий и противопоставлений:
«жизнь — смерть», «личное — общественное», «внутреннее — внешнее»,
«народное — официальное» и т.п.
Возвращение современных прозаиков к архетипической оппозиции
«неповторимость — повторяемость» связано с особенностями общественной
ситуации и литературного процесса. Эти универсальные категории использовались в 1970–1980-х гг. в первую очередь для раскрытия коллизий современного
общественного тоталитаризма, социальной безликости и усредненности, гипертро-
61
фированного массового единодушия, т.е. «ложного, отрицательного единства»
61
«Я называю истинным или положительным всеединством такое, в каком единое су-
ществует не на счет всех или в ущерб им, а в пользу всех, — писал известный русский философ В.С. Соловьев. — Ложное, отрицательное единство подавляет или поглощает входящие
в него элементы и само оказывается, таким образом, пустотою; истинное единство сохраняет
и усиливает эти элементы, осуществляясь в них как полнота бытия» (Цит. по: Акулинин В.Н.
Философия всеединства. От В.С. Соловьева к П.А. Флоренскому. Новосибирск, 1990. С. 54).
.
38

Этим героям противостоят персонажи, выражающие идею извечной повторяемости событий жизни. Мотив повторяемости, нескончаемого кругово-
рота жизни, извечной жизненной неновизны выражается через многие традиционные символы, наиболее универсальными из которых являются образы мудрецов, т.е. людей, понимающих жизнь как фатальную сменяемость событий,
судеб, безысходную бренность, суету, тлен.
В эпических текстах мотив повторяемости воплощается в традиционном
образе мудреца. К этому универсальному образу мудреца, осознающего жизненную необходимость подчинения логике природы, относятся такие персонажи современной прозы, как Едигей («Буранный полустанок» Ч.Т. Айтматова)
и Иван Африканыч («Привычное дело» В.И. Белова).
Универсальная тема пространства распадается на ряд оппозитивных мотивов, важнейшим из которых является бинарная конструкция «открытость —
замкнутость». Мотив открытого пространства имеет широкую семантику, свя-
занную с идеями дарения, мужского начала, движения, новизны, бесструктурности, хаотичности. Замкнутость, наоборот, имеет значения рождения, женского начала, хранения, консервативности, статики, стабильности.
С парным смысловым противопоставлением «открытость — замкнутость» связаны мифологемы «даритель — хранитель», «верх — низ», «свой —
чужой», «далекое — близкое» и т.д. Существует очень много конкретных
предметно-символических средств воплощения этих мотивов. Мотив замкнутости, например, выражается с помощью таких традиционных символов, как земля, дом, очаг, мать, возлюбленная; мотив открытости — путь, путник, небо,
отец, ветер, дождь и др. В современной прозе особенно часто используются
следующие традиционные символы: дом, поле, деревня, город, путь, ветер,
дождь, очаг, огород, ночь, пустота, порог, песок, остров и т.д.
Как было сказано, следующим аспектом рассматриваемого вопроса является мифологизм и фольклоризм структурной организации художественного
образа, т.е. способа взаимосвязи и взаимодействия смысловой функции и символической предметности образа. Рассмотрим эти чрезвычайно многообразные
традиционные способы организации образа, используемые в современной прозе.
Для поэтики мифа прежде всего характерна синкретическая слитность
функции и предметной символики образа. Это определяется действующим
62
в мифах «законом сопричастности (партиципации)»
, т.е. полным единством
воспринимающего сознания и воспринимающегося материала, тождеством
62
«...мифы являются для первобытного мышления одновременно и выражением солидарности социальной группы с самой собой во времени и с группами окружающих существ
и средством поддержания и оживления чувства этой солидарности» (Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. 1930. С. 309).
39

«коллективных представлений» (Л. Леви-Брюль) окружающей среде. В мифах
происходит активное «вчуствование-апперцепция» (В.
Вундт) действительности,
человек «переносит» свои качества на окружающий мир, мифологический текст
предстает как «творческий синтез материала восприятия и заранее данной в каждом отдельном случае, то есть априорной с этой точки зрения фантазии»
63
. Конечно, это не значит, что мифотворчество лишено гносеологических функций.
Этот специфический акт нельзя свести к простому созерцанию либо моделированию, ибо мифотворчество — не просто отражение и не просто произвольное
моделирование, а особый тип познания, определяемый особенностями познающего субъекта и материала познания. Поэтому мифический образ — «не выдумка, не сознательно-произвольная комбинация имеющихся в голове данных, а такое их сочетание, которое казалось наиболее верным действительности»
64
.
Это тождество воспринимающего сознания и материала восприятия проявляется в вещно-идейном синтетизме мифологического образа, в единстве
обозначающего и обозначаемого, смысла и явления. Предметное значение мифологических объектов полностью совпадает с их абстрактным смыслом, миф
выступает как «вещественно-данный символ, субстанциализация символа»
65
.
Поэтому мифологические образы характеризуются вещественностью, телес-
ностью. В мифе все смысловое, идеальное, абстрактное суть вещь. Все иллюзорное здесь реально, абстрактное — телесно. Однако в мифе первичен и важен
смысл, так как миф есть материализованное воплощение идеи. Смысл, атрибуты и функции объекта в мифе абсолютны и непрерывны. Потеря смысла либо
невыполнение функции, по сути,
равнозначны ликвидации самого объекта, об-
раза. Поэтому мифические образы предстают как абсолютные смыслы, воплотившиеся в предметах, от которых они неотделимы. Смысл и предметность образа-мифа неразрывны и тождественны, изменение смысла сопряжено с полной
трансформацией предметной оболочки и наоборот. Например, добрый герой,
внешне превратившись в дракона, и по характеру становится злым. В этом и заключается суть важного принципа мифологической образности — принципа
метаморфозы. Метаморфоза, являющаяся особой образной фигурой, принци-
пиально отличается от метафоры, метонимии, аллегории и символа. «В метафоре, — писал об этом В.В. Виноградов, — нет никакого оттенка мысли о превращении предмета. Наоборот, «двуплановость», сознание лишь словесного
приравнивания одного «предмета» другому — резко отличному — неотъемле-
63
Лифшиц М.А. Мифология древняя и современная. М., 1980. С. 73.
64
Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков,
1914. С. 203.
65
Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976. С. 185.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
