Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От смерти к жизни. Как преодолеть страх смерти сборник
.pdf
Т. Краснова. Приоткрыть окно
401
Галечка
Сегодня, в моей теперешней пустоте, у меня
больше нет такой возможности. Теперь, что бы
ни случилось, я не смогу набрать номер, когда-то
занесенный в память телефона строго и официально: Галина Владиленовна Чаликова, фонд «Подари
Жизнь». Не смогу пробиться через вечное «занято»,
услышать ее смешной девчачий голосок, и от одного этого сразу как-то случайно растерять половину
проблем, которые только что казались неразрешимыми.
Мы больше никогда не увидимся.
Точнее, если мне очень повезет и ты замолвишь
за меня словечко, вы встретите меня Там, где нет
болезней и старости и где ты играешь с нею в мяч
на бесконечном зеленом лугу или, например, на берегу моря… Да, собственно, все равно где. Совершенно все равно.
Начиная эту повесть, я и не думала писать о Галечке. Мне и сейчас эта тема кажется слишком
огромной и одновременно слишком частной, личной для того, чтобы рассказать о ней незнакомым
людям.
Я могла бы сказать, что мы дружили, но этими
словами ничего не объяснить. Она была моим «старшим».
Знаете, как это бывает в счастливых семьях? Ребенок растет под защитой и покровительством старших. Что бы с ним ни случилось, как бы ни ударила
его неаккуратная острая жизнь, рядом есть кто-то,
кому можно поплакаться, кто защитит, поймет, исправит. Разберется. Разрулит.
402 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Маленькая и хрупкая Галечка была «старшим»
для тех, кто давно и прочно полагался только на
себя, кто сто лет как никому не верил и ни на кого
не рассчитывал. Она была, кажется, общим тылом
и защитой всех, кому больно и страшно: детям, родителям, больничным волонтерам… Она была тем
«звонком другу», который способен выпрямить самую страшную кривую.
Она была трогательная, смешная и восторженная, она называла всех мальчиков гениями, а всех
девочек — красавицами, на стенах ее кабинета
висели пришпиленные булавками каляки-маляки
подопечных фонда, и она искренне именовала их
«шедеврами». «Шедевриками» — если быть точным.
«Супер!» — было ее любимое словечко. Она умела
так искренне восхищаться и так по-детски благодарить, что мне долго не верилось, что она умеет, например, хоронить.
Покупать с окостеневшей от горя мамой самое
красивое белое платье, чтобы проводить в последнюю дорогу пятнадцатилетнюю девочку-невесту.
Добиваться каких-то мудреных бумаг от морга.
Доставать из-под земли лекарства, специалистов,
машины, аппараты искус ственного дыхания.
Мгновенно менять навсегда всех проходящих
мимо нее людей.
С ней все это как-то не вязалось, она казалась
такой хрупкой и беспомощной — и все-таки она
могла все. Например, организовать строительство
целой больницы. Добиться от рабочих правильного
ремонта в отделении онкогематологии. Сделать так,
чтобы важные и богатые люди, которым нет дела
Т. Краснова. Приоткрыть окно
403
до чужих бед, радовались детским рисункам в простеньких рамках как самым дорогим подаркам…
Галя умерла от рака в 2011 году.
Но тогда, в 2009-м, на мое счастье, я еще могла
позвонить Гале.
— Гроб прилетит утром, — говорила я. — Машина
в их родной городок пойдет через сутки. Где нам
переночевать?
— Можно оставить гроб в «Шереметьево», — начала было Галечка, но тут же перебила саму себя: —
Нет! Невозможно! Мы не можем оставить его на
ночь одного на этом страшном складе…
Ей, понимаете, совсем ничего не нужно было
объяснять…
Галечка позвонила куда-то, потом еще и еще раз,
и нас с нашим «грузом 200» согласилась принять
церковь святых Косьмы и Дамиана, где служил отец
Георгий, когда-то приведший нас всех в больницу.
Вы найдете тысячу самых прекрасных рассказов
об отце Георгии Чистякове, если только захотите.
В мою маленькую повесть не вписать ни его, ни
Галю, ни сотню других людей, одно воспоминание
о которых — как рука, протянутая в темноту и
холод: держись, грейся. Они стоят самых лучших
слов, и их непременно найдут те, кто будет писать
историю нашего странного времени, и напишут о
них, однажды решивших, что помощь, которой все
ждут, — это они и есть, и ждать больше некого. Никто не придет. А точнее, все уже пришли.
Вот и сейчас я говорю с тобой, маленький Митя
Панин, и на моем столе лежит желтый круг света от
настольной лампы, а за моей спиной незримо стоят
404 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
они — строгие и смешливые, суровые и нежные,
мои друзья, с которыми вместе столько прожито и
пройдено. И как хорошо знать, что я мало что стою
без них, но они, слава Богу, со мной, со мной…
В день вашего возвращения из Германии идет
снег.
Проснувшись поутру, я не вижу неба, шоссе под
окнами, домов напротив…
Вместе со мной в аэропорт едут моя подруга и
совсем юная девочка-волонтер. Мы едва успеваем
к самолету.
Твои мама, папа и сестра выходят нам навстречу
из зоны прилета, и я понимаю, что подсознательно
ждала, что ты все-таки будешь шагать с ними рядом, держа за руку Нику, и все-таки побежишь мне
навстречу, и все-таки выяснится, что это была… не
знаю, шутка, что ли…
Но такими вещами не шутят.
Ты летишь не с семьей. Отдельно. В грузовом
отсеке…
Мы проводим долгий и страшный день в аэропорту. Документы никак не могут оформить, какието идиотские задержки, бюрократическая ерунда,
которую никак нельзя преодолеть…
Мы сидим на деревянных лавках в зале ожидания
карго, и твоя мама без конца говорит — тихо, без
слез, глядя куда-то мимо меня сухими воспаленными глазами. Она что-то рассказывает про Гамбург,
про то, как ты был счастлив и доволен, и ел удивительные фрукты, и катался на заводном пони на
детской площадке, про то, как тебе было хорошо,
про то, как ты умер счастливым…
Т. Краснова. Приоткрыть окно
405
Слава Богу, волонтер Сашенька давно увезла на
такси домой твою сестренку, и там напоила ее чаем
и уложила спать, а мы все сидим, все ждем, и наконец поздним вечером нас пропускают за ворота
грузовой зоны.
Снег уже кончился, потеплело, и в воздухе ви-
сит серый сырой туман. Мы пристраиваем наш
«груз» в машину, и я ловлю себя на том, что стараюсь не думать об этом ящике, закрепленном специальными ремнями в удобном немецком катафалке.
Я не хочу обнаруживать связь между этим ящиком
и тобой.
Мы едем в Москву. Мы выдохлись и молчим, и
только фонари по обочинам вылетают нам навстречу из тумана, улетают назад, в туман.
Глухой ночью добираемся наконец до Тверской,
и я с каким-то нечеловеческим облегчением вижу,
что в темноте светятся окна в храме: нас ждут.
Дальше я сижу, обняв твою маму, на лавочке,
а какие-то мужчины вносят, устанавливают, обихаживают наш ящик, и я думаю, что ты на полпути
домой и все самое страшное, наверное, позади.
Утром — отпевание.
Той ночью я заболеваю. Чудовищная усталость,
горе, промокшие ноги, напряжение последних суток… Меня знобит, поднимается температура, и
мне снится сон.
Во сне я иду по широкой заснеженной аллее старого парка, вечереет, падает тихий густой снег, и
все вокруг становится синим, как бывает только
зимой. Впереди, в конце аллеи, я вижу свет. Там
стоит белый особняк с колоннами, его окна ярко
406 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
освещены, за полупрозрачными шторами смех и
музыка, и я понимаю, что там — детский праздник,
там, наверное, елка, там тепло и светло, и шуршит
мишура, и взрываются хлопушки…
И откуда-то я совершенно точно знаю, что там,
на празднике, ты, маленький Митя Панин, одетый
в костюм рыцаря, с пластмассовым мечом на боку,
смеешься и танцуешь, и даже, может быть, читаешь стихи.
Я так хочу тебя увидеть! Мне так важно знать,
что весь прошедший день был неправдой, а правда — вот этот дом, этот парк и эта елка.
И я тяну на себя дверь, и она поддается, и мне
навстречу в светлые сени из зала выбегает девочка
в праздничном «принцессином» платье с лентами и
бантами и говорит мне:
— Не бойтесь, у нас тут все очень хорошо! И у
Мити все хорошо!
— Можно мне посмотреть? — спрашиваю я.
— Нет, вам пока нельзя, — качает головой маленькая принцесса. — Но главное — вы ничего не
бойтесь! И еще — вы же скажете моей маме, что у
нас все хорошо?
— Я не знаю твоей мамы, — отвечаю я.
— Знаете, знаете, — смеется она и подталкивает
меня к двери: — Идите, вам пора.
Может быть, вы сочтете это смешной чепухой,
но недели три спустя я вижу фотографию той девчушки на столе в «фондике». Так в больнице зовут
крошечный кабинетик, отведенный фонду «Подари
Жизнь» в одном из отделений. Тогда я узнаю, что
девочку звали Яной, и умерла она года три назад, и
Т. Краснова. Приоткрыть окно
407
мама ее с тех пор работает в фонде координатором
каких-то важных программ, и я действительно давно ее знаю, только не задавалась вопросом о том,
что привело ее на эту работу. И я страшно трушу — не хочется ведь прослыть сумасшедшей! — но
я дала обещание, и, поймав ее в коридоре, я бесконечно извиняюсь, лепечу какие-то объяснения,
а потом все-таки рассказываю Яниной маме свой
сон и передаю то, что велела передать девочка.
И молодая светловолосая женщина обнимает
меня, и мы вместе плачем — кажется, от радости…
Я просыпаюсь с тяжелой головой, но мне легче.
Это наша с тобой последняя встреча, и я не могу
нарушить традицию. Утром, по пути в церковь, я
покупаю в магазине у метро самую маленькую гоночную машинку.
Рядом стоят огромные и яркие коробки, но тебе они
больше не нужны. Там, куда мы сегодня провожаем
тебя, будет все, чего ты захочешь, и твои любимые
птицы будут ждать тебя, как маленького Франциска,
и там, наверное, будут все машинки в мире, и цветные облака, и слон, которого ты придумал…
Наверное, Там все будет как в самой лучшей в
мире детской, откуда навсегда изгнаны боль и печаль, а есть Там только жизнь бесконечная, которую обещает тебе грустный пожилой священник.
На отпевании очень много народу: все те, кто
приходил к тебе в больницу, твои друзья-волонтеры, те, кто помогал собирать деньги на Германию…
Я тихонько отдаю твоему отцу машинку: в гроб
ее не положить, он запаян. Я прошу оставить ее на
могиле.
408 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Всю ночь в «Живом журнале» мне пишут слова
сочувствия и поддержки совсем незнакомые люди,
к утру моя почта переполнена... Я не могу ничего
ответить, я читаю только: «Держитесь, держитесь,
держитесь!» — как будто сотни рук тянутся ко мне,
и я вправду держусь за них, медленно выбираясь из
проруби на ломкую корочку льда.
Что бы я делала без них…
Что бы я делала без вас, дорогие.
* * *
Теперь, годы спустя, я точно знаю, что ничто не
кончается со смертью. Таково свойство жизни.
В тот день, когда тебя не стало, я клялась какими-то страшными дурацкими клятвами, что больше не переступлю больничного порога, что заткну
уши, запру двери, заложу кирпичом окна, что больше никогда не узнаю о «чужом горе», что больше
никому не дам сделать мне ТАК больно.
Недели через три после того, как мы проводили
тебя в маленький городок на Волге, я останавливаюсь в ближайшем торговом центре у ларька, где
торгуют иконками, крестиками и прочей церковной
утварью. Мне нужна длинная цепочка — на моей
испортился замок, и я того гляди потеряю крест.
За прилавком сидит тетка в платочке. Покупателей немного, и тетка читает какую-то тоненькую
религиозную брошюру. Что-то о способах борьбы с
искушениями. Я выбираю цепочку и оставляю сдачу «на храм», от которого торгует ларек. Продавщица радостно рассказывает мне о своем приходе.
Я слушаю, теребя пакетик с цепочкой. Народу на
Т. Краснова. Приоткрыть окно
409
Пасху много, а в обычные дни — мало, а надо ходить в церковь всегда, а то Бог накажет.
«Бог посылает детям болезни, чтобы вразумить
родителей!» — уверенно и сурово говорит тетка.
До сих пор, думаю я, она меня вспоминает. Она
не знала, на какую кнопку она жмет, и превращения вежливой покупательницы в разъяренную мегеру никак не ожидала.
Что я там кричу ей в лицо, как я велю ей не клеветать на моего Бога, что воплю сквозь слезы — не
помню. Кажется, потом я прошу у нее, до смерти
напуганной, прощения…
Вернувшись домой, я записываю то, чем мне хочется закончить эту коротенькую повесть.
Не пеняйте на Бога.
Бог создал удивительный, добрый, умный и прекрасный мир. Он выстроил над морями горы, Он
создал полевые травы и могучие деревья, Он раскрасил в тысячу цветов земных зверей и небесных птиц.
Бог дал вам и мне свободную волю.
Это значит, что я могу выбирать. Прощать или
проклинать, любить или ненавидеть, возводить по
кирпичику мир или начать войну. Естественно, мне
придется иметь дело с последствиями.
Вероятно, Он мог бы принудить вас и меня к добру. Запретить нам грешить, сделать нас всех одинаково милосердными.
Вероятно, Ему было важно, чтобы мы выбрали добро по своей собственной воле. Потому что
только от победы добра над злом внутри человека
рождается, например, творчество. Отняв одно, вы
навсегда лишитесь другого.
410 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
К сожалению, приходится признать, что, кроя
Божий мир под себя, мы могли бы действовать поаккуратнее.
Сейчас мир напоминает комнату с заклеенными
намертво окнами, в которой… ну, скажем, курят.
Так курят, что под потолком коромыслом висит сизый дым и почти невозможно дышать. Наша злоба
и ненависть — облака этого дыма.
Я рявкнула на кого-то в метро — облако едкого
дыма поднялось к потолку. Не простила какую-то
мелочь — еще облако. Соврала ради своего удобства — еще одно…
С нами в этой комнате наши старики и дети. Те,
кто послабее нас.
Мы кое-как приспособились.
Наши легкие черны, в глазах у нас темно, но мы
большие и сильные, мы справляемся.
Наши дети задыхаются первыми.
Мы спорим, кричим, мы чуть не деремся, дым
все черней и удушливей, и вот уже их плача не
слышно за нашими криками, но кто-то оборачивается и говорит: «Смотрите, он задыхается!»
Странно, но тут мы вспоминаем о Боге.
Мы требуем от Него справедливости. Мы хотим
знать, как это вышло, что Он «наказал» самого маленького и слабого.
Он не может нам ответить. Он держит за руку
того, кто задыхается в люльке. Там Его место, и с
этого места Он не уйдет.
Я знаю, что нужно делать. И вы знаете. В общем,
в этом нет ничего сложного.
Надо перестать дышать ненавистью и злобой.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]